Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 25)

После этого я читал или отправлялся в какой-то из районов Берлина, чтобы прогуляться и познакомиться с подпольным миром. Оказалось, что в неформальной жизни здесь происходит много, к сожалению, очень похожего, даже слишком похожего на происходящее в Петербурге. Такие же девочки с розовыми волосами, такие же парни в спортивных куртках, мигранты, только с другим цветом кожи, но такими же пустыми глазами, такие же африканцы, что и мои соседи.

Сегодня.

Сегодня я заплутал в центре неизученного до конца города вместе с новым знакомым и решил передохнуть. Сквозь стекло витрины мир казался совсем не таким, к какому я привык, огромный город вокруг расплывался в кафе, в котором мы сидели, точнее, в которое меня пригласили, точнее, в котором я оказался, чтобы скоротать время до прекращения часа пик и поехать домой, когда я смогу не смотреть в подмышку мужику в рыболовецком костюме с двумя огромными спортивными сумками, одышкой и кислым запахом изо рта.

Лёша улыбается. Он не любит берлинцев, потому что сам хочет быть берлинцем, но не может по праву рождения, как и я. Лёша тоже эмигрант, как и я, он медийщик и немного программист, в Берлин переезжал из-за совокупности факторов, не ожидая, что любой переезд – это значимый шаг назад, особенно переезд в город мигрантов. Очень скоро выяснилось, что немецким он владеет недостаточно, чтобы быть журналистом, а в сфере программирования конкуренция и очередь на километры вперед.

Мы познакомились с Алексеем на какой-то невнятной тусовке на окраине Восточного Берлина в обычной, дорогой сердцу хрущевке, похожей на хрущевку Якова, только поаккуратнее и без спящего бомжа в подъезде. В тесную квартирку набилась пара десятков человек, балкона не было и курили, высунувшись из окна. Падал снег, укрывая аккуратный дворик, детскую площадку, расписанную граффити, и парковку для велосипедов. Часть присутствующих была русскоговорящими, была пара немцев, точнее, немок с розовыми волосами и десятками лишних кило, марокканцы и турки (которые друг друга не очень жаловали почему-то), музыку ставил молодой метисомулат, парень с кофейной кожей и раскосыми глазами – прекрасный человек будущего, смешение всех рас и культур, воплощение Вавилонской башни. Он говорил на странной смеси английского и немецкого, ловко вверчивая русский мат почти без акцента. Наверное, именно так и выглядит далекое и прекрасное людей, столпотворение и единение всех языков.

Алексей притащил ящик какого-то пива, очевидно, не самого лучшего качества, зато с ним, с этим пивом, наш разговор очень быстро вошел в нужное русло, и очень скоро мы уже резво отплясывали в центре хрущевки под африкано-латиноамериканский бит метисомулата. Вечер закончился, когда мы отправились пьяной гурьбой без цели под мягким снегом. Кто-то предложил купить еще пива, хотя зачем оно было нужно, пиво и так было, но кто-то предложил, и мы пошли. Потом Аделина, одна из девушек с розовыми волосами, потерялась, и все пошли искать ее. И там возле одного из домов я остановился как вкопанный, потому что на скамейке у входа сидела бабушка в косынке, а дом был такой родной, пятиэтажный и неприглядный, немного пошарпанный. Было холодно, свет фонарей пробивался через морозный воздух, но снега уже не было, и я смотрел в эти окна, как в детстве, смотрел на пейзаж и на бабушку, снова отправляясь в Россию. И тогда из глаз потекли слезы, замерзая на щеках, а шумная компания ушла вперед, а я еще долго шлялся по восточному Городу, ведомый следами ностальгии по Родине.

Берлин был чем-то похож на Петербург, где между питерцем и петербуржцем была огромная, как самый глубокий лунный кратер, разница, ведь петербуржцы – это потомственные жители города, его костяк и его корпорация, настоящие граждане своего государства, готовые единым строем гоплитов затоптать любого, кто посягнет хоть на кусок плитки в их родном месте.

Питерцы – другая порода, обычно два поколения родившихся в городе, чьи предки переселились после войны или в девяностые. Питерцы – дельцы и рвачи, потомки дельцов и рвачей, любящие дорогие машины, дорогие заведения и кумовство, питерцы смотрят на всех сородичей сверху вниз, на всех, кроме представителей западных стран, на тех питерцы смотрят как на равных, потому что считается, что дача под Лосево с двумя гаражами и апероль шприц в ресторане на крыше компенсирует цивилизационный разрыв. С какой идеей и с каким бы ожиданием вы ни приехали в Город, у питерцев уже все поделено и договорено, дети пристроены, свитер с v-образным вырезом на голое тело надет, машина по-хамски припаркована, апероль заказан, баня на даче растоплена.

Представление о культуре у них своеобразное, скорее всего, живя в Петербурге, они были только в Эрмитаже, но не смогут найти на карте что-то с названием Росфото или ГМИР, хотя казалось бы. Зато питерцы одержимы театром, причем чем дороже билет и известнее артисты, тем лучше, потому что в «Мариинке» можно сфотографироваться очень красиво и, главное, статусно, а потом рассказать другим питерцам о том, что ходили «в мариинку». Вообще, «мариинка» для питерцев что-то вроде ритуала инициации, каждый должен туда время от времени ходить и рассказывать об этом другим питерцам, чтобы его не изгнали из клана, а сама суть оперы, ее концептуальная задумка и практическое исполнение останутся неизвестными, некоторые умудряются все время представления просидеть в телефоне. Или выложить фотографию с программкой или сделать что-то подобное, дурновкусное. Отличительная черта питерцев – наплевательское отношение к Городу и культуре как таковой, они для них неприятная формальность, которую надо поддерживать, но питерцы с радостью бы следовали своим истинным корням – пили бы чифирь, рубились в карты и жрали баланду, но топоним требует хотя бы карикатурного соответствия, поэтому приходится высиживать ненавистных Бориса Годунова и Евгения Онегина. Питерцы на самом деле никак не связаны с Городом, они – воины орды, дикие степняки, которые только и умеют, что воевать, насиловать и воевать дальше, они бы с радостью пошли еще раз по миру катком, но сидеть на шее у китайцев, притворяясь, что китайская культура им чем-то интересна, намного выгоднее.

В Берлине тоже были приезжие и местные, только если в Петербурге местные еще как-то боролись за свое право на жизнь, то берлинцы были уже давно истреблены «монголами», и на их место пришли прекрасные метисомулаты и блюющие на детской площадке розововолосые Аделины. Последняя, к слову, еще пару часов назад признавалась, что считает своим долгом нести тяжкую ношу сексуального просвещения мигрантов в Германии, но не европейцев, а чернокожих и арабов. Через какое-то время она призналась, что русские – не европейцы и никогда ими не смогут стать, но их просвещать в сексуальном плане она никогда не будет, а потом вскользь упомянула про прадеда, войну и штурм Берлина.

Лёша ненавидит берлинцев, но лишь потому, что сам хочет быть им, но Лёше выпало родиться в Самаре, а не в Берлине или даже в Петербурге, поэтому он ищет любых возможных контактов с местными, но когда не получается, вспоминает о своих «корнях из народа», набрасывает маску простого провинциального пацана, косит под эдакого Есенина, хоть косоворотку надевай и волосы в золотой крась.

Берлин – это город мигрантов, а мигранты невыгодно отличаются комплексом неполноценности, поэтому стоит упомянуть в разговоре с русским хоть что-то о собственной стране, о потерянной Родине, как на тебя посыплется залп похлеще, чем из арт-установки «Град».

– А у нас в Уфе, «Люмен», слышал? Там главная улица, в Саратове набережная, а там еще бамбук растет, Бугульма, поселок такой, Стасон Сизый, рэпер, не слышал что ли, наш с Краснодара? У нас в Ростовском университете случай был такой, я из Набережных, ты че, «Лирика», «Сектор Газа», да, Летова не уважаешь, земляк мой!

И каждый норовит рассказать тебе про горячо любимый Таганрог или Нижний Новгород, который и в страшном сне не приснится теперь, но от которого так удобно создавать свою личную индивидуальность.

Лёше я, грешным делом, проболтался о собственной родословной и теперь вынужден терпеть его заделы на родство:

– Твой отец замдекана, значит? Ну у меня так же, папа бизнесмен. И что, что бизнесмен, главное, что мужик суровый, настоящий мужик такой, как твой же. Ты ему доброе утро – он тебе на в морду и пятьдесят отжиманий, ты ему – кофе принесешь, он тебе поджопник и сто подтягиваний, да-да, ведь мы из регионов такие, суровые, вот мой отец, и ладно, что бизнесмен, зато военник есть, от армии как-то откосил, поэтому почти офицер, он же мог на даче с видом на реку Самару мне комнату не давать? Мог ведь, чтобы я на полу спал, да какое на полу, на улице, на холодной земле, и лопухом укрывался, мог ведь, суровый ведь мужик, региональный, наш, от земли, так что почти офицер, а Самара – почти Петербург, так что мы с тобой почти братья, мы же оба здесь чужие, как и все остальные приезжие.

И слезная правда была в том, что вокруг трудно найти хоть кого-то здешнего, все какие-то посторонние и неприкаянные.

Одиночество – это главный ресурс Берлина, которого в бедных болотистых землях в достатке, поэтому люди излишне трутся друг об друга и трутся как-то бессмысленно.