Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 21)

Глаза виновато, по-щенячьи, уткнулись в пол. Стало даже жалко старика.

– Не вините себя, вы оказались в той же ситуации, что и мы с Яковом.

– Вы представляете, я половину жизни занимался мухоморами и совсем не ждал, что грибы приведут меня к краху и погубят лучшего торговца картинами! Яков, бедный Яков!

– Вы и правда занимались мухоморами?

– Занимался ли я? Я был владельцем мухоморной империи, именно благодаря мне этот гриб стал популярен и достиг тех небывалых высот! Именно благодаря моим инвестициям сначала стали появляться популяризирующие материалы, а потом уже и откровенные призывы к употреблению мухоморов. Как жаль, что я теперь никогда не вернусь к родным красным грибочкам.

Он прикрыл глаза рукой, словно собирался заплакать, но просто просидел так какое-то время.

– А почему вы решили, что не сможете вернуться?

– В смысле?

Исидорий дернулся, словно вырвался из лап страшного сна.

– Ну, когда нас отпустят, вы же можете вернуться в бизнес.

– Ты шутишь?

Исидорий потряс бородой и посмотрел на меня с выражением наивысшего непонимания.

– Нас же должны отпустить после того, как проверят на…

Фразу я не договорил. Она оборвалась и упала куда-то вниз, в самую глубину души, оставив после себя неприятное послесловие, словно грохот пустого ведра. Повисшее молчание убило все смыслы, плавающие над головами в столовой, подрезало крылья и выбросило любую надежду. Исидорий с искренним сожалением смотрел мне в глаза, в которых, видимо, была только боль и молчаливый крик, какой только и может быть в человеческих глазах. Все встало на свои места, выражение глаз Исидория давало исчерпывающий ответ, что нас никуда не отпустят и выхода из положения просто не существует.

– А… что же с нами будет?

Исидорий обернулся на людей и еще раз улыбнулся. Мы замолчали и в тишине кое-как затолкали в себя еду. После немного посидели, посмотрели по сторонам.

– Да… жалко Якова, великокультурный был человек, чуткий.

Исидорий сказал это непонятно зачем, уставившись в потолок. Его фраза ввергла меня в ступор, и пришлось выдавить из себя:

– Ну да, ну да.

Оставив бледные пластиковые подносы в месте приема грязной посуды, оставив за спиной столовскую работницу с классическим, вечно недовольным лицом, мы почти одновременно двинулись по коридору, уводящему в спальный отсек. Шли молча, почти вровень и, как только поравнялись с туалетом, Исидорий схватил меня за грудки и резким движением втащил в туалет, взял за руку, отвел в одну из кабинок и закрыл ее изнутри. Все случилось так резко, что я отдал себе отчет в происходящем только оказавшись один на один с бородатым мужчиной в узкой кабинке туалета. Глаза у Исидория горели каким-то странным свечением, борода покачивалась в такт трясущемуся телу.

– Они прослушивают все корпуса. С кем ты общался из заключенных?

– Ни с кем. Особо ни с кем. Не успел.

Вдруг Исидорий опять схватил меня за грудки и припер к стене.

– Яков курил в машине?

– Что?

– Яков. Покойный. Как он плевал?

– Что?

– Плевался как?

– Что?

– Плевался он как. Сквозь зубы или как?

– Нет, никогда сквозь зубы не плевал.

– В машине курил?

– Да, да, да!

– Какую картину вы мне должны были продать?

– Шишкина!

– Странно, ведь Яков специализировался по авангарду.

– Иногда он брал работы от других коллег. Как и в этот раз, мы ехали к вам получить новый заказ и обсудить возможные темы, как говорил Яков.

Огонь в глазах погас. Исидорий отпустил меня, поправил одежду.

– Не общайся ни с кем, чем меньше о себе расскажешь, тем больше проживешь. Вокруг могут быть шпионы и дознаватели, они из каждого заключенного душу вытащат.

– Кто «они»?

– Ты даже не знаешь, куда попал. Тебя уже не выпустят отсюда, живым точно. Тебе майор историю про грибы рассказывал?

– Да. Только он не майор, а какой-то офицер.

– Да какая разница! Забудь все, что тебе говорили. Тут нельзя верить никому, они ведут эксперимент, людей используют как подопытных кроликов. Я не первый раз вижу, что кто-то из заключенных бесследно исчезает, но это не похоже на то, чтобы его отпустили. Нет, это другое, совсем другое. Я чувствую, что это совсем другое. Люди отсюда словно не выходят, а пропадают, исчезают как будто! Понимаешь ты это? На свободу так никто не выходит! Человек, любой человек, хоть кто-то из людей попрощается перед тем, как выйти, весточку передаст. А здесь люди просто ходят, ходят, а потом раз и нет.

– Куда же они исчезают?

Тут в туалет кто-то вошел. Исидорий резким движением заткнул мне рот рукой. Мы оба стали медленно и тихо дышать. Посторонний зашел в кабинку, справил малую нужду и, не смывая за собой, не помыв рук, отправился восвояси. Исидорий нервно выдохнул.

– Старайся не трепать языком и меньше общаться с окружающими людьми.

Он развернулся и уже был готов выйти из кабинки, но я остановил его вопросом:

– А откуда мне знать, что ты не провокатор?

Исидорий резко развернулся и также резко выскочил из туалета.

Слева взорвался артиллерийский снаряд, и, если б не два сослуживца рядом, меня бы задело осколками. Всего лишь оглушило. Я пришел в себя, лежа лицом в холодной комковатой земле, а красноармейцы, распластавшиеся рядом, были мертвы, из множества дыр на шинелях текла кровь. Из-за тумана в голове казалось, что эти красные дыры – такие же алые звезды, как на ушанках. Пулемет Максим уткнулся стволом вниз. Откуда-то тянуло гарью, но дыма не было, впереди слышался глухой треск винтовочных выстрелов, нарушаемый грохотом артиллерии, – кажется, добивают наших.

Я перевернулся на спину, вытер лицо руками. На черных от сажи и земли, грубых руках остались кровавые следы. Кровь, но не моя, тех двоих. Буднично отряхнув руки, посмотрел в бесконечное небо, здесь, далеко от Ленинграда, вблизи Ржева, оно было совсем другим, глубоким, как небо Аустерлица. Забавно, казалось, еще недавно мы в штетле тайком читали «Войну и мир», представляли себя героями 1812 года, грезили Бородинской битвой. Где те безмятежные дни, которые мы провели в безбрежных лесах далекой губернии ушедшей империи, где мы играли, дурачились и обсуждали самое сокровенное, выбравшись на середину озера на небольшой лодке?

А потом, вечером, напившись чая, воду для которого нам грел большой пузатый самовар, мы забирались под раскидистую плакучую березу, и после летнего зноя, в тени, в прохладе листвы, наступал покой, такой березовый, такой русский, медовый. И казалось, ничто не способно потрепетать, ничто не способно сломить и уничтожить бесконечная неподвижность. И длинная вереница взрослых, возвращающихся из синагоги, была похожа на большого черного ужа.

Какофонию звуков разбавил шум гусениц.

Интересно, кто идет вперед, наши или не наши?

Да и кто теперь наши, где эти наши здесь?

Те два русских пролетария, что теперь порезаны осколками?

Мои они или нет?

Я, бывший кузнец, еврей, комиссар госбезопасности, кто я для них?

Кончился русский березовый покой, кто мы теперь друг для друга?

Мой поход закончится вот так, в одиночестве, без свидетелей, только наедине с противником. Я пробирался с подкреплением к 246-й стрелковой, но немцы уже прорвались на пять километров вперед, и мы вышли наискосок во фронт разворачивающейся дивизии. В рядах РККА много было шуток, баек и откровенного зубоскальства относительно сотрудников органов, и я уверен, что печальная слава останется и потянется длинным шлейфом сквозь века, но воевали и погибали многие сотрудники точно так же, как и остальные бойцы и командиры.

Мы приняли бой у села Карманово, не села даже, а вытоптанного и выжженного поля, от которого не осталось ни следа, ни намека на человеческую жизнь – бессмысленная пустыня. Мы вклинились во вражескую линию и завязли. Подбитые танки загорались, как факелы, ярко освещая мертвую землю вокруг. Сквозь блики теней было видно, как горящие танкисты выбираются из люков, перебирая обугленными руками по раскаленной броне, как эти жалкие черные огрызки с перебитыми ногами, ободранными лицами, отваливающимися пальцами, падают на землю, ползут и умирают от ожогов в паре метров от своей боевой машины. Они были готовы терпеть ужасную боль, только чтобы не сгореть внутри танка, в железной камере, но умереть под открытым небом, наполнить прожженные легкие чистым воздухом в последний раз. Я так и не понял, вышли к нам в тыл или это накрыли свои же. Командир перестал выходить на связь, и я взял командование на себя, стараясь отвести остатки и перегруппироваться, но танковый и мотопехотный клин ворвались по сходящимся направлениям и отделили голову от остальных формирований. Они надеялись рассечь нас напополам, прогадали со временем, поэтому отсекли голову, а в голове был я.

От резкого подъема перед глазами все закружилось, я отдышался и выхватил мосинку у одного из своих мертвецов. Его рука была мягкой, осунувшейся, мертвой и теплой. Я коснулся его пальцев своими и почувствовал уже неживое тепло. Ноги подкашивались, идти было тяжело, треск винтовок и грохот пулеметных очередей все сильнее сливались воедино, словно бой шел далеко под землей. Несмотря на выстрелы, вокруг не было ни души, словно противник и красноармейцы разом исчезли. Чего не сказать о мертвецах. Выбравшись из окопа, я шел по мерзлой холодной взрытой черной земле, и чем дальше шел, тем чаще встречались обгоревшие, облезлые, обмороженные и раздавленные человеческие тела. Грохот орудий нарастал, но живых не было нигде, только туман, дым и поля трупов на километры вокруг.