Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 22)

Стало трудно пробираться.

Вскоре из-под пелены боя стали проступать холм, покатые склоны которого были полностью завалены трупами, а на вершине холма отчетливо проявлялся силуэт какой-то постройки, очень похожий на храм с округлой маковкой без креста. Странная церковь стояла на отшибе, зданий вокруг не было. Домов давно нет, а церковь осталась. Подходя ближе, я замечал странные очертания в этом здании, перекосы и нарушение линий, которые точно не могли быть у обычной сельской церквушки.

И только сделав еще пару шагов, я услышал жуткий рев. А спустя еще какое-то время увидел, что на самом деле скрывалось в пелене.

Вместо строения впереди сидело огромное существо с округлой головой, существо обладало впалыми лягушечьими глазами, от которых, казалось, исходит красноватое свечение. Его тело представляло из себя жуткое сочленение плоти, металлических доспехов, техники и человеческих тел. Куски красного мяса врастали в ржавые латы, из которых торчали копья, мечи, знамена, штыки и стволы орудий, связанные цепями со снарядами. Башни от танков вертелись, словно искали свои тела, а плечи венчали крепостные стены.

Бог войны сидел не на холме, это была гора трупов, которые он загребал демонической рукой и клал в кишащую белыми червями пасть. Я выронил винтовку, и она потерялась в мешанине из тел. Губы тихо вымолвили:

– Боже.

И тут существо остановило свой пир и, небрежно кинув трупы обратно вниз, посмотрело на меня. И потом сказало, разбрасывая белых червей вокруг. Голос его походил на все канонады всех пушек в мире.

– Зачем ты пришел, человек? Посмотреть на войну?

Я не ответил.

– Раз уж ты пришел ко мне, то раздели эту жертву, это великое приношение, что я получил. Отпразднуй триумф со мной.

Я так же промолчал, не зная, что сказать.

– Отпразднуй праздник Войны, червь! Тебе довелось это видеть, тебе не довелось умереть, а тот, кто не умирает во время Великой жертвы, приносит ее! Ешь плоть своих врагов и союзников, пей кровь невинных детей, ибо ты жрец или жертва! Так устроена война. Ведь я – царь сущего. Одних я могу сделать сродни богам, других смертными, одних господами, а других их рабами. Так было и будет, и, если не вкушаешь плоть, значит, будут есть тебя.

Он снова зачерпнул гниющие трупы рукой из огромной кучи и сунул их в омерзительную пасть, громко захрустев и зачавкав.

– Но я не хочу. – Все, что удалось выдавить из себя.

– Что? Ты не можешь чего-то хотеть, ты человек. Раб богов, ты раб своих высших жрецов, которые и отправили тебя закалывать других и стать жертвой самому. Ты не можешь хотеть, ты козел, а козлы не хотят, их жрут.

– Я не буду.

– Тысячи людей отдали бы все, чтобы остаться в живых. Ты! Ты отказываешься разделить с Войной ее пир! Да кто ты такой, что ты возомнил о себе, дрянь подколодная, раздавлю!

– Дави, но я никогда не стану есть трупы, и жертвой не стану. Не тебе эта жертва.

Раздался хлопок, меня подбросило, дернуло в сторону и присыпало землей.

Лежа на склоне холма у свежей воронки, перед тем как потерять сознание, я увидел, как красная лавина с алыми знаменами наседает на черно-желтоватые цепи и линии в окопах.

Землянка в схроне была небольшая, но удобная, в ней нашлись консервы, промасленный пистолет ТТ с двумя пачками патронов, нож, компас, розетка, небольшая светодиодная лампочка, специальная система удаления экскрементов и даже три книги – сборник рассказов О. Генри «Вождь краснокожих», Ветхий Завет и 49-й том полного собрания сочинений Владимира Ленина 1975 года издания. Лежать в землянке было грустно и скучно, попеременно я чувствовал себя то трупом в могиле, то банкой огурцов в погребе, не зная, какой из этих вариантов лучше. Все события побега пронеслись мимо, как ураган, оставив в голове сжатый мерцающий след. Пожалуй, ад – это не жуткие мучения, не демонические сущности, разрывающие душу, а прозябание в вечности в виде законсервированной банки огурцов, которая тихо стоит на полке, очень медленно и тягуче крышка начинает вздуваться, внутри лениво прорастает плесень, поедает огурцы один за одним, проникает в рассол. Спустя годы крышку срывает, и грибы пускают отростки, из которых на бесплодную иссохшую полку падают споры, которым не суждено прорасти. Постепенно над банкой вырастает мохнатая серо-желтая шапка, которая выедает все и засыхает, не дав потомства на полке. И остается так навечно.

Комплекс оказался тем, что о нем говорил Гранкин. Через два дня после беседы с ним боец охраны безучастно пригласил на профилактическую беседу и предложил препроводить, заверяя, что это не займет много времени. Он вывел меня в небольшой кабинетик, где сидел крючковатого вида человечек, и дальше события понеслись подобно плохому артхаусному фильму про НКВД; сплошной поток однообразных вопросов о Якове, Гранкине, работе, торговле картинами. Вопросы повторялись и повторялись, как тогда в бесчисленных палатках, а я отвечал все, что знал, потому что ничего толком и не знал. Допрос прервался только один раз. Крючковатый предложил за чай с пряниками и сигарету рассказать все, что известно. Я честно съел пряник, выпил чай и, выкурив сигарету, ответил, что ничего сверх сказанного добавить не смогу. Безэмоциональное лицо дознавателя, изъеденное рытвинами и угрями, не поменялось, но, как казалось, в этот момент даже на нем промелькнуло легкое выражение наивысшей раздраженности.

Через пару часов в допросную вошел мужчина невысокого роста с добрыми синими глазами, в серой офисной военной форме синими окантовками, и по тому, как офицер вскочил, сразу было понятно, что новоприбывший является какой-то важной частью местного особистского сообщества.

– Сиди, сиди, привет, как продвигаются дела?

Он подошел к коллеге и посмотрел через его плечо на бумаги, разложенные на столе.

– Все как и было, – с возросшей долей человеколюбия ответил мой собеседник.

– Ну ты иди, иди, я поговорю.

Человечек с рытвинами послушно вскочил и ушел из кабинета.

– Зови меня Михаилом, смотрю, дела твои неважны, – спокойно сказал особист.

– Так точно.

– Ну ты это брось, это ты можешь другим по уставу отвечать, а я все-таки за не за тем пришел, а честно с тобой поговорить, да про тебя, дорогой, узнать.

Он подошел ко мне сзади и развязал руки.

– А дела у тебя, дружочек, неважные.

И он задумчиво сел на место прежнего особиста напротив меня.

– Почему?

– Потому что для нас ситуация выглядит следующим образом. Есть секретный объект самого высокого класса. В нем случается некий, скажем так, форс-мажор, связанный с деятельностью этого комплекса, наш сотрудник нарушает все инструкции и набрасывается на… скажем так, объект, хотя делать этого не должен, и инструкции прописаны специально, чтобы сотрудники охраны и сотрудники производства, те, кто на объекте работают, не соприкасались никогда. Дальше мы, просматривая записи камер, обнаруживаем потрясающие вещи, которые ускользали от всей службы безопасности долгое время.

– И что же?

– А то, что вы, уважаемый, ведете сами с собой беседы.

– Не совсем понял, о чем вы, при всем уважении.

– Вам сейчас будет трудно понять, но вы точно знаете Исидория Гранкина?

– Конечно, видел его фотографию, и встретил здесь, как я и говорил, мы с Яковом ехали к нему по работе…

– Понимаете, в чем дело, дорогой мой друг, в комплексе нет ни одного человека с именем Исидорий и фамилией Гранкин, и даже шире – нет ни одного седого старика. По нашим данным, Исидория не успели эвакуировать, он был поражен грибком и погиб при зачистке, именно поэтому вам с Яковом и не сообщили об угрозе.

Тогда повисло молчание, а потом особист продолжил.

– Внутри деятельности комплекса любое соприкосновение с запредельным губительно для заключенных, сотрудников и охраны. Дальше я рассказать не могу, но у нас закрадываются подозрения, что вам могла быть передана установка, раскрывающая деятельность комплекса.

– Каким образом установка могла быть передана, если я не общаюсь ни с кем, кроме персонала?

– Наверно трудно понять, но установка может быть передана не только с помощью слов или текста. Мы не знаем, кто и что общалось с вами. Вся система отбора сюда персонала построена на том, что служить попадают люди максимально далекие от пограничного, от веры и метафизики, научить человека стрелять очень просто, а вот отучить думать и философствовать – сложнее. Это же все врожденно, одним людям свойственна физическая работа, другим интеллектуальная, а самым просвещенным – духовная. А заключенные фильтруются, и вот вы. Фильтруетесь.

Я промолчал.

Дальше я рассказать вам ничего не могу, для нас этот случай уникален, как и для вас, поэтому пока мы проработаем все варианты решений, и в скором времени все наладится.

Он улыбнулся, и от той улыбки спину словно закололи сотни мелких циркулей, ведь под маской спокойного умиротворенного офицера прятался настоящий мясник, потерявший человеческое обличие настолько, что даже улыбка превращалась в демоническую гримасу. В тот момент по поводу дальнейшей судьбы у меня иллюзий не оставалось, псевдо-Михаил и компания помучают еще немного, а может, и много, а после расстреляют. Труп закопают где-нибудь за забором, домой придет весточка «Погиб ваш сынок за Родину – с дерева на топор упал». Что-то внутри надломилось и порвалось, стало до скрипа жалко мать, отца, квартиру, брата, Якова, Пашу и даже бедолагу-алкоголика Рене, самого себя; аскеза и отрешенность больше не работали, все накопившиеся эмоции разом прорвались сквозь плотину.