Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 20)

– Э, это, Василич не здесь?

Медитацию прервал старший лейтенант, высунувший из-за двери свою покрасневшую голову с типичной для людей такой профессии жиденькой челкой.

Я моментально выпал из путешествия по горным лугам, на которых пасутся олени с роскошными рогами, и понял, что уставился на белую плитку, которой какой-то, не обладающий вкусом человек, выложил пол в нашем бараке. На вопрос старлея я только медленно повернул голову и тупо посмотрел на офицера.

– Чего смотришь? Василича не было?

Не дождавшись ответа, старший лейтенант испарился так же стремительно, как и ворвался в мой трепетный мир, оставив в метафизическом полотне невосполнимый пробел. Я попытался собраться с мыслями снова, но ничего не получалось, все вываливалось и перемешивалось, мысли не выстраивались, меняли и перепрыгивали друг друга.

Рефлексию как таковую в таких местах не любили и не любят, если не сказать больше – ненавидят. Идеальный заключенный – заключенный, думающий только и исключительно о том, как лучше выполнить поставленный ему приказ администрацией лагеря. И вся трагедия моего положения заключалась в том, что я попал в место, где большинство людей были заняты именно этим. Такая вопиющая пустота обыденности и сплошная монотонность могли ввергнуть любого мало-мальски образованного человека в самую острую фазу безумия и отчаяния, но я научился существовать как бы в двух мирах, первый из которых состоял из побудки, упражнений, построения, завтрака в столовой, общения с оперуполномоченными, обеда, каких-то невнятных дел, ужина, отбоя и сна.

Вторая же часть бытия, более метафизическая и наиболее полная, состояла в глубоком проникновении в собственное «я», чтении мантр и возведения границы между внешним и внутренним. В этом втором мире на лунных лугах водились прекрасные белесые единороги, по дереву мироздания путешествовали духи предков, а в глаза заглядывала бездна всевидящего Творца.

Я помотал головой, чтобы прогнать роящиеся мысли, встал со стула и прошелся по казарме вперед-назад, чтобы размяться и придать сознанию форму. Взгляд снова упал на прилипший к окну лист, который не передвинулся за это время ни на миллиметр, несмотря на порывистый ветер за пределами фильтрационного лагеря.

Эмоциональное состояние военных на этом объекте, казалось, не менялось никогда, сотрудники монотонно играли в пинг-понг, и даже водку в ресторане пили с выражением, подобным выражению древнего языческого истукана – не воспринимая земные блага всерьез. Кроме обсуждения погоды, биографий и несекретных аспектов службы, у этих людей не было никаких тем для разговора, поэтому вся коммуникация сводилась к неминуемому фарсу, наблюдать и участвовать в котором было скучнее, чем в посиделках уездного ДПС в сауне на улице Ленина.

Сюда меня привезли, обыскав и отобрав телефон, на автобусе с зачерненными в ноль стеклами, чтобы не было видно дороги. Очевидно, автобус делал много кругов, чтобы нельзя было установить расположение засекреченного комплекса по памяти.

Сам комплекс был странным. Казалось, что тут не только содержат заключенных, но и занимаются чем-то еще, но чем точно – не ясно. В какой-то момент я остановился на мысли, что здесь делают очередную большую ядерную ракету. Ведь в моем положении вопрос целеполагания, как и в выборе идеологии, состоял только в выборе той или иной картины мира. Кому-то ближе кофе в стаканчике, серебристый ноутбук, билет в Амстердам и крафтовое пиво, поэтому он предпочитает «независимых» политиков и оппозицию, читает все новости про них, публикует призывы, поражается неорганизованности и запущенности всей жизни в России. Кому-то же ближе поставить мангал на газоне в парке, слушать группу «Любэ», парковать внедорожник на тротуаре и носить свитер с v-образным вырезом на голое тело, поэтому он любит шутки про «Эту страну не победить», портреты Сталина и старые советские фильмы. Эстетика первична, уже на нее сверху накладывается этика и идеология, человек выбирает картину мира, в одной есть Амстердам и кофе, в другой мангал и Сталин. В моем мире был закрытый колючей проволокой периметр и возможное изготовление ракет в комплексе. Результаты вероятного использования этих самых ракет и смерти тысяч людей меня никак не беспокоили.

Само заключение здесь было чем-то наподобие йоги или аскезы, которая дарила ощущение океанической медитативности, а это, в свою очередь, позволяло бесконечно углубляться в себя, распознавая миллионы оттенков собственной души и, возвышаясь над всем материальным, карабкаться в высшие сферы по древу мироздания. Единственным недостатком такого эскапизма были частые вторжения извне, вроде того, что сейчас учредил товарищ старший лейтенант.

Я снова посмотрел на желтый лист. Голые деревья напомнили об осени в Комарово, семейной даче, напомнили родителей и брата. Чем чаще думал о брате и о покинутой квартире где-то далеко, тем отчетливее в голове отражались две возможные перспективы.

Первая предлагала сойти с ума, ужаснуться неорганизованности, глупости и бесцельности существования человека, ужаснуться собственному прошлому, его неказистости и ненужности. Это дополнялось опцией испугаться любой военизированной структуры, любой организации, любого насилия, и стать пацифистом и пассивным гомосексуалом, до конца своей жизни отстаивая права сирых и убогих, нося двухцветный флаг на лацкане и писать стихи про подростковые травмы верлибром.

Второй путь требовал бо́льших ресурсов, времени и решительности, потому что звал во внутреннюю эмиграцию. Я выбрал второе.

Каждый день вырабатывал установку, что внешнее не является реальным, а самое настоящее – это внутренний мир, который и является сущим. Все внешние задачи от уборки постели до хозяйственных работ были лишь способом уйти поглубже в себя, открыть новую грань в непонятой душе. Ближе всего к земле я ощутил себя за ужином в столовой, почти полностью вернувшись в тело, когда накалывал котлету на вилку и, подняв ее перед глазами, долго рассматривал прожилки, запекшуюся с правой стороны корочку и черные вкрапления молотого перчика. Во время еды тело и материя брали верх, и я старался долго не находиться в таком состоянии, потому что это приводило к нарушению в психике, так как выпасть из пограничья и ощутить себя узником в лагере, обреченным на пожизненный колпак из-за участия в чем-то секретном – не самая лучшая перспектива.

Отбой.

Свет погашен, заключенные расположились на койках, и только двое соседей перешептываются, пытаясь построить теорию, что еще может быть на таком объекте. Кому-то до сих пор было важно целеполагание, они рвались узнать суть своего пребывания в комплексе и, шире – на Земле. Сначала все было темным и тихим, как будто сам процесс сна не предложит ничего необычного. Какое-то время сквозь трепыхающуюся пустоту дремоты я слушал, как двое обсуждают собственные догадки и домыслы.

– А я тебе говорю, что основная часть комплекса – под землей, а здания построены для маскировки, я обмозговал архитектуру, исходя из расположения окон, получается какая-то ерунда.

У первого был низкий голос с хрипотцой.

– И что там?

У второго был еще юношеский голосок.

– Очень странные конструкции получаются, как будто в этих зданиях на всех этажах проводят какие-то концертные или танцевальные мероприятия, мне кажется, что это все маскировка какая-то, и реальные объекты закопаны.

– А что тогда под землей может быть, как думаешь?

– Вариантов не так много, на самом деле – какой-то узел связи, ядерная оружейка или космос, учитывая, что крупные объекты в комплекс не завозят, я, по крайней мере, не видел, чтобы что-то вроде ракеты, самолета или танка сюда проникало, может быть, какой-то секретный вход есть, но пока можно сказать, что технику тут не делают, а значит, скорее всего, просчитывают, конструируют и испытывают какие-то некрупные детали или объекты.

– А что, как думаешь?

– Ты заметил, что за все время мы здесь ни одного ученого не увидели?

– Это… да…

– Не так долго тут сижу, но пока что вокруг караульные, связисты, офицеры, штабные, повара, бухгалтера да особисты, и так много их, как будто кроме пары сотен заключенных и нет никого, словно они сами себя охраняют. Под землей они все делают, говорю, под землей.

– Боеголовки делают?

– Скорее всего, нового поколения. Представляешь, там, под нами, лютое число этого самого взрывчатого вещества в тротиловом эквиваленте, чуть что не так, и полетим мы с тобой в этот самый космос на собственной тяге.

– В виде звездной пыли.

Исидория я встретил на третью неделю моего заключения, в тюремной столовой, его было нетрудно узнать по густой косматой бороде и характерному полубезумному выражению глаз, прямо как на фотографии в досье у покойного Якова. Исидорий был невысоким, старым человеком с умными и уставшими глазами. Сначала он не понял, о чем идет речь, но, когда я объяснил во второй раз, начал одобрительно кивать. Известие о гибели Якова его сильно расстроило, зрачки словно свернулись и стали излучать меньше света. Обменявшись приветствиями и взяв пищу, мы сели за один стол и наконец-то смогли серьезно поговорить.

– Искренне прошу меня простить; если бы я мог сам вас предупредить об этой богопротивной напасти, я бы непременно постарался вас спасти. Они пришли ночью, дали десять минут на сборы и увезли, я просто не успел, не предугадал, не знал, что происходит, мне весь ужас происходящего объяснили только здесь.