Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 10)
Яков же был сухим, жилистым человеком в спортивном костюме с рубленными чертами лица и грустными глазами. Он не очень приветливо встретил нас и жестами пригласил пройти в комнату. На вопрос, нужно ли разуться, он грустно хмыкнул, поэтому мы не разувались. В квартире было мрачно даже с включенными лампами. Свет от них был тяжелым и давил на виски. Неопрятно, воздух застоялся и пахло мужской берлогой, в которой уже никогда не окажется женщины. Мы сели у стола, одна из ножек которого была явно неродной, Яков торжественно почесал пятку через черный поношенный носок и со значением посмотрел на Пашу.
– Да рассказывай ты уже о сути дела, мы просто так сюда приехали, Яш?
– Ладно, так, история долгая, расскажу вкратце…
– К слову, Яш, ты в курсе, что у тебя там спят в подъезде?
– Паша, я посвящу твоего протеже в наши дела, если ты обещаешь не перебивать после каждой фразы, хорошо?
– Окей, окей.
– И к вам это тоже относится. Сушил мухоморы, но они все равно заплесневели. Ума не приложу, откуда в этом доме такая сырость. Поэтому я сегодня не в настроении.
Когда Яков удостоверился, что столь желанная тишина воцарилась, продолжил:
– Речь идет об очень сложных вещах. Не смотри на меня, на мою квартиру, на спящего в подъезде или на что-либо еще, постарайся сконцентрироваться только на сути дела, на значении слов, а не на их форме. Это самое важное, если хочешь заработать. Вопросы задавай только если совсем ничего не понимаешь. Мы с Пашей работаем по авангарду. Другие работают по классике, по иконам и так далее. Я специализируюсь на Малевиче, его продавать проще всего.
– Черные квадраты проще подделывать?
– Это здесь ни при чем. Любой художник на рынке – это бренд, имя, статус. Чем раскрученнее, тем лучше продавать его подделки. Малевича у нас хорошо знают. К слову, когда надо было затолкать подделку Да Винчи, они целый проект с Дэном Брауном придумали, в качестве рекламной компании.
– Кто «они»?
Тут Паша с Яковом посмотрели на меня с таким видом, словно любой уважающий себя человек просто обязан знать, кто такие эти самые «они», а любые вопросы выглядят как минимум невоспитанно. После непродолжительной паузы Яков продолжил.
– С Малевичем вообще интересная ситуация получилась. Еще на излете СССР, когда железный занавес только-только приоткрыли, стало возможно работать с зарубежными коллекциями, некая искусствовед эксперт госпожа Джафарова вдруг обнаружила, что ряд картин, входящих в собрание Ростовского музея, в частности, картины Малевича «Самовар» и Попова «Беспредметная композиция», являются подделками второй половины двадцатого века. Этим она запускает в чутких к любым резким движениям полях искусствоведения настоящий цикл поистине юпитерских бурь и штормов. Чего только стоит тот факт, что в девяносто шестом в Нью-Йоркском журнале Art News выходит статья, подтверждающая доводы самой Джафаровой.
– Да мало ли что в Нью-Йоркских журналах пишут.
– Паша, твою мать, я же тебя просил!
– Молчу, молчу.
– Тем более это скорее типично для современности, когда в Нью-Йорке и в совриске только детей не едят, и то вряд ли, а тогда это было уважаемое издание.
И тут я почувствовал себя бесконечно тупым рядом с двумя этими людьми, которые знают и даже используют такие слова как «совриск».
– Что такое «совриск»?
– СОВетский Рабочий И Советский Крестьянин.
– Правда, что ли?
– Нет, конечно, это СОВРеменное ИСКусство.
На этом моменте я понял, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не буду шутить с Яковом и такими людьми, как Яков.
– Продолжая наш разговор, в две тысячи семнадцатом году в результате современных исследований с привлечением самой навороченной и модной техники, было установлено, что обе упомянутые картины, а также ряд других – поздние подделки.
– Я так понимаю, мы здесь надолго?
Паша спросил немного грубо, его разбередил коньяк, и в тепле его бренное тело звало душу наружу, в морозную осеннюю сырость, ему хотелось прогуляться по лесу и, если повезет, высмеять эксгибициониста, а не слушать детективную историю.
– Паша, тебя никто не держит. Ты сам привел мне этого человека.
– Молчу.
– Так вот, о чем это я… Да, копии картин оказываются в собрании некоего советского коллекционера греческого происхождения господина Костаки, ныне это музей современного искусства в Салониках, а также в собрании Музея современного искусства в Нью-Йорке, в MoMA, столь любимом девочками до двадцати пяти лет.
– А что случается с девочками после двадцати пяти?
– По-разному, кто замуж и детей, кто в карьеру, кто по мужикам, некоторые, правда, остаются девочками до двадцати пяти и до конца жизни.
– И что с картинами? Ну выкрали их и выкрали, давайте искать теперь?
– Подожди. У истории есть несколько очень примечательных деталей. Несмотря на то, что сами картины не очень похожи на все остальные полотна эпохи авангарда, и даже больше, очень сильно от них отличаются, они успели побывать на многих российских и зарубежных выставках, где позиционировались в качестве подлинников. Этот факт, как сказать, актуализирует некое недоумение по поводу отсутствия сомнений со стороны отечественных специалистов, в частности, со стороны товарищей Алитовой, Колбасовой и Ким, ведь они, простите мне это слово, курировали выставки и видели произведения больше всех. Однако коллектив музея знал о некоей копии «Самовара» Малевича в Нью-Йорке, но истинно верил в подлинность собственного варианта картины до последнего, и подтверждение версии Джафаровой оказалось для них ударом. Дальше начинается самое веселое, ведь в ходе расследования удается установить, что сотрудники МоМА не стесняются и в открытую говорят, что их «Самовар» происходит из ростовского музея, а упоминается он впервые в семьдесят втором, значит, украден был до семьдесят второго, и, видимо, остальные картины также были украдены в этот период. В статье американского журнала, который я называл, упоминалось, что источником информации о «Зеленой полосе» является хорошо известный московский коллекционер Валерий Дудаков, а уже по его словам, другой московский коллекционер, Игорь Качурин, сообщил ему, что «Зеленая полоса» была создана в середине оттепели. К слову, сам Костаки упоминал о Качурине, а он непростой тип, а советский коллекционер искусства, то есть товарищ самого крепкого пошиба. Все, что я говорю, ты можешь загуглить, например, посмотри статью о двух подделках Ростовского музея.
– Из спецслужбистов?
– Как ты думаешь, кем могли быть советские коллекционеры искусства?
– То есть гэбист?
– Нет, не чекист, не гэбист, не огпушник, не фээсбешник, ни даже агент Моссада. Я понимаю, это трудно, но я прошу тебя максимально сконцентрироваться, собраться и понять, что в мире есть нечто и опаснее особистов и чекистов, компании более могущественные и опасные, и даже люди, которые стоят над государствами. Я искренне понимаю, что тебе тяжело, но кроме этого дела и этой картины в твоей жизни сейчас ничего, понимаешь, ничего не должно быть. Ты попал сюда случайно, по глупости, из-за врагов, по незнанию, но ты уже здесь, и теперь у тебя есть только два пути.
Повисла тишина, точнее не тишина, нет, никогда не бывает полной тишины, повисло молчание, благодаря которому было слышно дыхание троих мужчин и слив воды в соседней квартире чуть дальше по этажу. После этих слов мои мозги словно прочистили шомполом, а сердце раскачалось на качелях, подпрыгнуло, оторвалось от тела и полетело в темный колодец, в абсолютную черноту, которая никогда не закончится. Яков заметил, как собеседник погрустнел, но это его ничуть не волновало.
– Теперь запомни фамилию Качурин. Так, господин Костаки упоминал о товарище Качурине, которого также считают советским коллекционером. Костаки говорит, что как-то Качурин просто зашел к Костаки и подарил ему картину «Зеленая полоса» Розановой. Ага, щас, Качурин подарил Костаки подделку. Дальше я попрошу у тебя максимальной концентрации, на этом моменте начинаются странности одна за одной, но все они произошли в реальности. Товарищ Качурин, Игорь Васильевич, сотрудник МГБ, полковник, в прошлом, шифровальщик НКВД, одновременно сотрудник Музея истории религии и атеизма, который возглавляет Владимир Бонч-Бруевич, брат царского генерала Михаила Бонч-Бруевича, командующего Северо-Западным фронтом в Первую мировую. Владимир Бруевич был, на секундочку, личным секретарем Ленина, и все сталинские чистки переживет до июля пятьдесят пятого года, будучи главой Музея истории религии. Так вот, Качурин наш получает от Владимира Дмитриевича Бруевича личное направление в Ростовский музей в мае пятьдесят пятого года за два месяца до смерти бывшего секретаря Ленина. Целью командировки Качурина официально считался отбор для Музея истории религии и атеизма книг из хранилища Ростовского музея. Наше расследование показало, что почти штукарь книг был отобран.
Это просторечное, отдающее запахом прапорщика и пива «Балтики девятки» «штукарь» выпадало из всего повествования, я даже вздрогнул.
– Но на этом товарищ Качурин не остановился, кроме прямой обязанности, он провел еще и ревизию художественного собрания Ростовского музея, и почему-то сотрудник, как на него смотрели, Музея истории религии пришел к выводу, что многие работы не представляют художественной ценности, поэтому он инициирует их списание. Почему-то директор музея Соловьева и главный хранитель Белкина берут под козырек и обращаются в Минкульт для списания. Потом происходит какая-то типичная советская заминка, когда картины пытаются пристроить по другим хранилищам, но в итоге оставляют в Ростове. Видимо, во время этой заминки товарищ Качурин и похищает оригиналы, каким-то образом повлияв и на директора, и на главного хранителя. А это пятьдесят пятый год, за растрату государственной собственности в особо крупных положена высшая мера, смекаешь?