Пробел.
В голове покачивалось море. Я проснулся на лестничной площадке, а надо мной высилась девочка с игрушечной куклой, у которой волосы сделаны из соломы, девочка то смеялась, то плакала, а ее глаза были опустошены и обращались к бескрайним степям.
Русский Музей, а может, это был Рейксмузеум в Амстердаме… или… какой-то из музеев в Риме.
Мы были с братом на выставке икон шестнадцатого века. Я помню точно, что была выставка икон, со стен смотрели святые, во множестве своих исполнений смотрела Богоматерь со Спасителем, и Спаситель отдельно. Они, изображенные, вглядывались в людей, в самую их суть, в то, что сами святые переживут, как пережили своих создателей. А он рассказывал мне о значении Троицы, о Святом Духе, Иисусе из Назарета, об Андрее Рублеве, мы торчали в музее несколько часов точно.
На входе в зал возле турникетов располагалась крикливая бабушка, которая пыталась регулировать напор толпы желающих.
И там была девочка, которая смотрела так же, как смотрели святые. Там стояла девочка с отсутствующим взглядом.
Кажется, это какое-то расстройство, кажется, это аутизм.
Или как это называется?
Где я?
Где Паша?
А девочка надо мной смеялась, а потом плакала. И лишь когда она ушла, я встал, не с первого раза, но встал и пошел, поковылял по пространству, населенному серыми, легкими, словно сотканными из паутины, тенями, то и дело мимо проносились маски, пролетали личины и бело-черные лица.
Паша потерялся. Я выходил из подъезда с той самой трубой в руке, спотыкаясь почти на каждой ступеньке, а воняющий бомж хихикал надо мной, развалившись в куче порванных книг. И так мне стало обидно в этот момент, такая грусть и тоска взяла, что он смеет надо мной смеяться, этот бомж, опустившийся человек, не человек даже, а намек на человека, когда для меня, для культурного горожанина ситуация сложилась не лучшим образом, а мироздание утекает сквозь пальцы, он смеет насмехаться.
Я подошел и пнул его в бок, но он засмеялся еще сильнее, подергивая длинными жидкими усами, и показал неприличный жест, умиротворенно закрыв глаза, словно и не бомж вовсе, а я не человек с куском трубы.
Лежал он прямо под щитком, на котором были надписи: «Лёха козел», «Що 320» и чуть ниже «Ват Пхо».
И тогда вся злость мира забралась внутрь моего отрезка трубы. Я занес руку, чтобы опустить кусок металла на голову спящему, вложить исступление в удары и прикончить это животное, раздавить его, распластать прямо тут вонючего бомжа, от которого несло потом, перегаром и грязными носками. Никогда я не чувствовал такой власти, такой энергии, как сейчас.
Труба взлетела вверх, но вниз не опустилась.
Я занес трубу еще раз, она выскользнула из потной руки, упала мне на плечо, грохнулась на пол и покатилась по лестнице. И именно в этот момент я увидел.
Я узрел, как мир складывается из миллионов взглядов, о которых говорил Яков, увидел сотни квартир, домов, лиц, судеб, и словно понял всю боль на свете, а потом передо мной возник облик с пылающим мечом.
– Кто ты?
Нет ответа.
– Кто ты?
Нет ответа.
– Да кто же ты, черт тебя дери? Кто ты? Что тебе надо, что за меч у тебя в руке?
Опять молчание.
Если он не отвечает? Может, это я? Точнее, не я. Может, это он, этот спящий такой же спящий, как и обычные спящие, которые не понимают, что они спят. Точно.
Фигура смотрела на меня, сжимая в руке пламенеющий меч. В его глазах произрастал мир, пронизанный корнями одного мирового древа, которое соединяет между собой все глаза, сердца и души, хрущевки и гаражи.
Забраться на это дерево можно из каждого места, если знать, где входить, а вот выйти можно не везде.
Бомж громко захрапел, облик с мечом растаял, и сразу же в домофон кто-то зазвонил с внешней стороны. Я посмотрел на дверь, а потом шаг за шагом начал аккуратно подходить к двери.
Выйти можно не везде, ведь посередине этого дерева сидит Самосущий, который осознает сам себя, смотря на самого себя через глаза самих себя. Бомж спит, но каждый спящий когда-либо должен проснуться.
Несмотря на морозный Ленинград вокруг, создавалось острое ощущение, что этот пятиэтажный дом является единственным во всем мире. Стоя здесь, в объятиях холода под нежным спокойным снегопадом, я до глубины души поразился тому, какая необычная форма была выбрана архитектором для особняка. Весь дом был реализован в стиле финского модерна, и как будто был выбит в граните где-то около линии Маннергейма. Хотя, о чем это я, ее же еще не существует. Рубленные линии, четкие, без излишеств, геометрические формы, обильное использование в декоре мотивов языческого эпоса и фольклора.
Окна горели только на первых двух этажах, при этом сами стекла давно не мыли, и они становились мистическим фильтром для слабого электрического света советского ведомства. Дверь была очень красивой, резной и покрытой лаком теплого цвета с приятным оттенком. Я неспешно отворил ее, глянул еще раз на пропадающую в темноте улицу, заваленную снегом, и вошел внутрь. У входа меня встретили два красноармейца с выражением лиц, словно они оба очень поздно рожденные дети, которым повезло, и недуг затронул только мозг, оставив при этом физическую силу.
– Куда?
Вопрос был задан одним из двух красноармейцев с тощим лицом, впалыми щеками, глупыми глазами и папахой на затылке, как любят носить гопники.
Почему-то в этот момент я машинально ринулся правой рукой во внутренний карман пиджака и достал небольшую черную корочку и так же обыденно показал ее красноармейцам. Выражение их лиц было неизменным, как будто двум пьяным браткам пытаются объяснить за две минуты концепцию абсолютного духа Гегеля. Сейчас есть два варианта, либо засмеются, либо поколотят.
– Зачем пожаловал?
– Оперативная тайна.
Я старался быть уверенным, и, кажется, у меня получилось.
– Позвать кого?
– Сам найду.
Красноармейцы молча расступились, и я прошел в коридор. Было грязно, лепнина начала обваливаться, штукатурку ел гриб, разросшийся по всему потолку, вензеля бывшего владельца в виде двух переплетенных букв «ПВ» были закрашены красной краской, на полу валялся мусор, везде громоздилась мебель, сверху были накиданы какие-то ковры, мешки, папки бумаг, газеты, пустые бутылки, бидоны, инвентарь, запчасти от автомобилей. Может, водитель ошибся адресом, тогда мои расклады замечательны в наивысшей степени, потому что я сотрудник ОГПУ в 1926 году, который не помнит, кто он, не знает, где он находится, и не знает, куда ему идти выполнять задание партии, которая отправляет к дереву предков любого, кто задание не выполнит.
Интересно, кстати, посмотреть на собственное удостоверение, что там написано, какая там фотография.
Я прошел дальше по коридору, заглядывая по очереди во все комнаты, в которых лежало такое же барахло, ну или другое. Остановившись в самом конце коридора у лестницы, ступеньки которой наверху тонули в полумраке второго этажа, я аккуратно достал из внутреннего кармана красную книжечку с золотыми буквами ОГПУ на помятой и покоцанной обложке, уже почти открыл, как меня одернул звонкий задорный даже не женский, а девичий крик.
– А чего вы здесь бродите? Все уже собрались наверху!
Я резко сунул удостоверение в карман и повернул голову. Ко мне спускалась красивая статная девушка с белыми, как самый кристальный лунный свет, волосами, заплетенными в две игривые косички, которые украшали алые банты. Девушка была непередаваемо миловидной, такой, о которой ничего нельзя сказать, потому что любое слово будет страшным преуменьшением.
Я бы не смог дать ей и двадцати лет, лицо было столь девственным и милым (впрочем, именно такие женские лица хранят за собой самые темные истории), что я бы не смог заподозрить ее хоть в какой-то серьезности, если бы не красная тужурка с красными звездами на рукавах, фуражка со звездой, портупея отнюдь не сексуального назначения, на которой висела кобура с маузером, тем самым, что можно использовать как приклад. Одежда была самой настоящей, с потертостями, дырочками и складками, но сидела так игрушечно, словно девушка была порноактрисой из дорогого фильма и вот-вот должны начаться съемки; на сцене двое белогвардейцев, которых играют здоровенные негры с татуировками «ACAB» во всю спину, форма для белогвардейцев выглядит, как карикатура на все русское, но это и не важно, ведь скоро на сцену выпрыгивает наша красотка с милым личиком, наигранно арестовывает белогвардейцев, угрожая им маузером, но тот дает осечку, и вот уже два монархиста начинают раздевать девушку, оставляя одну портупею…
Девушка остановилась на одну ступеньку выше и улыбнулась, словно прочитала все мои мысли.
– Мероприятие состоится на шестом этаже, почему ты здесь, а не со всеми?
– Мероприятие? Я не в курсе, прошу простить, я лишь прибыл охранять и нести караул.
Я не знал, как реагировать на эту девушку и что ей сказать, поэтому решил вести себя согласно легенде.
– Ах, вот оно что. Мне говорили, видимо, я и должна дать тебе инструкции.
Я улыбнулся ей в ответ.
– Мы можем присесть на втором этаже, а можем выйти покурить на балкон, не хочешь?
И она достала из кармана небольшой портсигар, открыла и приглашающе протянула мне небольшую коробочку с десятью аккуратными, похожими на промасленные гильзы, папиросками.
– А пойдемте.
