Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 14)

Детский садик, школа, ВУЗ, работа, семья, все дальше и дальше уносится коридор из бесконечных дверей, а улыбка все сияет на горизонте. Человеку чего-то недостает, и он пытается это себе купить, не понимая, что себя купить невозможно.

Яков громко откашлялся, почесал за ухом, задумчиво посмотрел на краешек надкусанной сосиски.

Поняв главную тайну продаж, я делал успехи. После тренировки на бабушках дошел сначала до мелких чиновников, а потом и до бизнесменов. Постепенно начал понимать, какие в Городе проходят события и мероприятия, с кем надо поговорить и где показаться, чтобы найти нужных людей. Моя деятельность приносила большую сеть контактов, потрясая которую, как паук, я понимал, где и кто получил достаточные деньги и хочет или потенциально готов купить картину. Сделки проходили чаще.

На них я обычно напоминал службу психологической поддержки, свидетельствуя о прозрачности операции, об авторитете эксперта, и прочими методами всячески ублажал чувство покупателя. Здесь я научился выявлять уязвимость в каждом человеке и бить в нее – неуверенного чиновника с бегающими глазками можно подцепить на важность деловых намерений, выраженных произведением искусства, уверенного в себе бизнесмена надо убедить, что именно картина, и именно эта, подчеркнет его чувственность и тягу к прекрасному.

Коробочка из-под чая в верхнем ящике кухни быстро заполнилась визитками, и, процент, который я получал, очень скоро дал мне возможность расплачиваться с кредитом и даже неплохо жить. Сама идея работы была противна, соседи-африканцы и правда научили меня многим плохим вещам, но здесь я не работал в полной мере, а играл роль, выступал на сцене и осуществлял перфоманс, поэтому воспринимал все как искусство и театр. Один раз я продал вице-мэру картину, найденную на развале, выполненную на куске матраса вместо холста. Бедолага глубоко в душе любил Довлатова и все, что было связано с диссидентским движением в СССР. Эксперт, глава одного из музеев, очень долго распинался, выписывая словесные фортели, что произведение выполнено одним из друзей Довлатова, а матрас использовался из-за нехватки материалов и слежки КГБ. В итоге картина, изображающая кормящую мать, нарушающая законы перспективы и купленная на рынке за шестьсот рублей, была продана за сто тысяч.

Деревня Чёрные Дубки потерялась в густых лесах между Тверской и Новгородской областями. В тех самых дремучих лесах, при первой встрече с которыми на ум приходят былинные образы старой утраченной Руси. К населенному пункту вела одна единственная дорога, не дорога даже, а настоящая лосиная тропа. Многострадальный УАЗик трясло на неровностях, от болтанки мутило, я старался не смотреть в окно, а полностью сконцентрировать внимание на исцарапанном бардачке.

Редкая остановка на заправке была единственным спасением, и где-то в глубине души я искренне хотел, чтобы Яков ел хот-доги подольше, пока я окончательно не восстановлюсь.

Я уже тысячу раз пожалел, что согласился, хотя меня должны были отпугнуть и тон Якова, и его наряд – он явился в тот день в костюме-тройке, в котором выглядел по-особенному, совсем не походил на гопника с окраины, каким я его узнал во время пьяной мистерии.

Тогда он не снял пальто, оставшись в дверях, сказал, что ненадолго, разговор с глазу на глаз, что я хорошо справляюсь и мне можно доверить авангард. Но это очень прибыльный бизнес, и там на вход очередь, как в Мавзолей в лучшие годы. Если продать одну картину – весь кредит можно будет отдать, но для этого, для повышения, я должен пройти проверку. Оказалось, что в нашей профессии, как и у других, есть выездные мероприятия. Это как в проституции и в футболе, чем больше денег, тем больше катаешься по миру. Выездное совещание с ведущим экспертом в авангарде – уже уровень. Совещание должно было проходить на Селигере у эксперта-искусствоведа на даче, и Яков обещал, что после сразу перейдем к «Самовару» и иже с ними, а это уже другая весовая категория и другие деньги.

Суровый и смурной зимний пейзаж средней полосы развалился серым ртутным маревом на километры вокруг. Понурые, замерзшие деревья напоминали иссохшие скелеты древних животных, которые с самого начала истории были обречены на гибель. Казалось, что теперь иссохшие, изуродованные и забытые останки торчат из земли кривым узором. Небо было полностью серое. Насквозь, настолько, что надежда на солнце улетучилась полностью.

– Яш, а он нас за жопу не возьмет, этот эксперт твой?

– Расслабься, вариант проверенный, мне он сверху пришел. В его судьбе важно следующее, товарищ начал службу в рядах КГБ где-то в семидесятых— восьмидесятых, возможно, даже знал Качурина. Информация эта в одних источниках подтверждается, в других опровергается. После развала СССР сбежал в Израиль, работал на Моссад, но агентом ФСБ остался, сливал еврейскую разведку. На каком-то из заданий провалился, и его крепко взяли за одно место из МИ-шесть. Прыгая между тремя влиятельными структурами, объект немного тронулся, так как работа эта, сам понимаешь, не из легких. А под конец девяностых резко пропал с оперативных радаров. Потом катавасия натуральная начинается – он всплывает то в компании Деррида, то в московских оккультных кругах, то в тусовке философов-постмодернистов, где-то участвует в литературной смене вместе с Владимиром Сорокиным. И третий раз резко исчезает, а потом опять выныривает, и в каком виде! Король мухоморного бизнеса! Этот гад придумал мухоморы собирать, сушить и по капсулам упаковывать. Дело оказалось настолько прибыльным, что все старые связи резко пригодились.

Машину встряхнуло на кочке. Я опять повернулся к окну.

– Мутит? То ли еще будет! Вот так иногда едешь по России и спрашиваешь себя, а жив ли ты еще?

– А ведь есть еще и северные территории, Мурманск какой-нибудь.

– А, это совсем мертвые места, там, далеко на севере, смерть живет.

Яков выругался, сунул в зубы сигарету и закурил.

– Сама смерть?

– Да, самая настоящая, истинная смерть, морозная такая, с пустыми глазницами, в которых из-за кристального света луны видны неодинаковые иголочки снежинок.

Я приоткрыл окно и вдохнул морозный воздух.

Нас опять подбросило на кочке, пепел с сигареты упал Якову на штаны, но он, словно не заметив, продолжал говорить.

– Знаешь, мне иногда мне кажется, что немцы в сороковых понесли не столько материальные потери от холода, сколько психологические от русской зимы. Вчера ты ел сосиски и окучивал капусту где-нибудь в Баварии, а тебя отправили сюда. Как здесь жить, не говоря о том, чтобы воевать? Недаром подмечено, что Россия – это пропасть мироздания – здесь эдакий бермудский треугольник энергии и материи, черная дыра со своими законами и правилами.

Яков опять выругался и улыбнулся, выбрасывая резким привычным жестом окурок в окно.

– Красивые слова, Яков. Понять бы их еще, эти правила.

– Это не просто слова.

Он смачно сплюнул в открытое окно.

– В семидесятых в КГБ была особая программа, искали разные специфические излучения. Торсионные поля, к слову, придумали, чтобы скрыть утечки секретной информации.

– И к чему пришли? Выяснили, как Россия влияет на человека?

– До сих пор никто не знает. Центры были по всей Сибири, в европейской части. Есть даже байка, что нашли какие-то ритмы, колебания, которые просматривались сразу в радио-спектре, а потом, например, переходили в магнитное поле, а оттуда, предположим, еще куда-нибудь, в гравитацию, например. Смотрели эти темпы, изучали, закономерности искали, а потом все.

– Что случилось? Закрыли?

– Исчезли, все разом. Все лаборатории, центры, институты, все ученые и данные просто испарились. Тогда все кое-как списали на утечку мозгов заграницу, но это как всегда – отговорки.

– Прямо взяли и исчезли?

– Ага, полностью. Только колебания эти интересные, словно что-то большое, даже не большое, а какие-то огромные черви под землей ворочаются, шастают из того мира сюда и обратно. Гиблое дело эта Россия. Ничего, братка, покрутимся, повертимся, картин понапродаем и свалим за границу, там таких, как мы, любят.

Впереди на небольшом пригорке показались дома из посеревшего дерева, обнесенные все как один поломанным и таким же темно-серым забором. Общий вид деревни решительно не вселял никаких надежд. При взгляде на него создавалось впечатление, что если поехать на запад, то еще можно догнать батальон СС, который расправился с жителями за связи с партизанами.

– Приехали?

Яков посмотрел на карту на экране навигатора, на меня, а потом на деревню.

– Нет. Тут вообще никакой деревни не значится.

Дальше ехали в тишине. Чем ближе были дома, тем тяжелее становилось в плечах, в мысли закрадывались бесформенные жутковатые образы, а из машины не хотелось выходить. Небольшие покосившиеся домики как будто нависали многоэтажными небоскребами, давили и прибивали к земле. Что-то было здесь не так, я видел это, но не мог понять, словно смотришь на искомый предмет, но не осознаешь. Яков остановил машину, не доезжая до первого дома пары метров. Заглушил мотор.

– Яш, зачем мы остановились?

– Хочешь, поехали дальше. Ты знаешь, что это за деревня?

– Нет.

– Вот и я не знаю. Мы рядом с Селигером, тут дереву вырасти негде – везде дачи да имения братков и депутатов. Вот мы сейчас поедем не туда, а потом будешь ФСО объяснять, что картинами торгуешь, на УАЗике верхом.