Владимир Коваленко – Бог, которому нужен врач (страница 11)

– Это смекаю. А зачем мне вся эта информация – не понимаю.

– Ты слушай, ту тысячу книг тоже не нашли, к слову, как и все картины, которые Качурин за свою жизнь списал из отечественных музеев. Представляешь себе, чекист мотается по СССР и списывает картины мировой ценности, а сам заметает следы, дарит подделки заинтересованным людям. Скажу сразу, что не только в Ростове, но и в Нью-Йорке и Салониках, даже у двадцати шести олигархов, троих президентов и одного спецслужбиста в личных коллекциях находятся не подлинники. И лучше тебе не знать, где покоится оригинал.

Опять воцарилось молчание. Яков развел руками, показывая, что настало время для вопросов, но у меня их совсем не было, точнее, были, но так много, что они носились внутри головы, как разгневанный рой пчел, и трудно было выбрать хотя бы один.

– Яш, окей, расскажи нашему другу, зачем подделывать столько картин. Это же самое главное.

– Любые, хоть сколько-нибудь значимые картины, подделывают. Эрмитаж, Русский Музей, МоМА, Рейксмузеум в Амстердаме, Макси в Риме, Национальная Галерея в Риме, хранилища Ватикана и все прочее и прочее в мире – это скопища подделок для простолюдинов, потому что любая картина – это символ, а символы предназначены только для посвященных, то есть для господ.

– А работники музеев, почему они молчат?

– Работники музеев – это отдельная транснациональная секта под управлением. Ты же только что увидел, они люди подневольные, им говорят, они выполняют. Вчера чекистам авангард списывали, сегодня подделку Леонардо да Винчи «Спаситель мира» нахваливают, а послезавтра скажут, что Рембрандта на самом деле не существовало, как это с художником Карлом Вальдеманом получилось.

– Кем-кем?

– Ну, вот видишь.

Яков впервые улыбнулся, и от его оскала мне стало по-настоящему не по себе.

– А что тогда они делают с оригиналами?

– Ну, тут два варианта, во-первых, за подлинник начинается настоящая охота, что для господ является истинным аристократическим развлечением, в ходе которого они тратят сотни тысяч монет и столько же людских жизней. С другой стороны, это идеальное разводилово для тех, кто хочет этими самыми господами стать, для всяких олигархов и прочих рвачей. Вот смотри, берем мы с тобой копию «Самовара» Малевича, а лучше две, и выходим на рынок. Главное, заранее договориться с именитым экспертом, причем чем более именитый, тем лучше, чтобы он нам с тобой перед братком, мечтающем о мировом признании и уважении со стороны истеблишмента, втер очки, что эта картина оригинальнее оригинала.

Было видно, что Яков перешел на привычный ему язык, где, как карпы в тенистом пруду, резвились слова «втер», «разводилово» и «рвачи».

– Таких экспертов не много, и все они друг друга знают, обычно они сами и являются директорами музеев, особенно тех, о которых я сказал. Таким братки международные охотно верят.

– А если раскусят?

– Не раскусывают, система выстроена железно. Если у братка закрадывается сомнение, и он идет к другому эксперту, тот сто двадцать процентов будет из мировой тусовки, понимаешь? Ну западло братку или солдафону африканскому, который до власти, как ему кажется, дорвался, идти к каким-то научным сотрудникам или даже главам отделов. Не, тут работает обычное классовое разделение, а так как система экспертов закрытая, то и копий продавать можно безграничное количество, главное, аккуратно, чтобы не дублировались и особо не светились, но они и не светятся, так как братки показывают картины только себе, ну, может, жене или шлюхам каким-нибудь для романтики покажут, ведь оригинал, как считается, висит себе где-нибудь в Амстердаме или Риме, а не у братка в спальне.

– Хитро вы придумали.

– Это не я придумал, я показываю пример, но истинные оригиналы ты никогда и не увидишь, они у господ, потому что каждая стоящая картина, еще раз, это символ, а символ могут расшифровать только господа.

Снова повисло молчание. За окном кто-то крикнул. Яков опять почесал ногу через носок.

– Хорошо, предположим, я согласен, правда, не понял, на что, в чем заключается моя работа?

– Поиск кабанчика, только не того, что с пятачком, а лоха, грубо говоря, покупателя на картину. Ты красиво одеваешься, бреешься, чистишь зубы, ногти стрижешь, в общем, выглядишь, как красивый и перспективный молодой человек. Твоя главная и единственная задача – поиск людей, которым интересна покупка картин, где ты их будешь искать – твоя проблема и твое решение – выставки, пьянки, масонские собрания, оргии или похороны. Когда находишь, передаешь контакт мне, дальше я пускаю в работу. Самое главное – изображать уверенного в себе и в жизни продажника. Грубо говоря, тебе надо выучить пару десятков фраз, словно гражданство без знания языка получаешь. Эти фразы будешь повторять на встречах с экспертами по искусству и все. С продажи картины – процент. Вроде все очень просто.

– Ты же подскажешь, куда лучше всего идти поначалу?

– Поначалу ты будешь на продажах всякого фуфла тренироваться, тебя к жирным лохам никто не пустит.

– Яш, это все до слез приятно, но у тебя нет ли ничего выпить? Может, любимая шалфеевая? Ну та самая, под авангард которая?

– Чисто шалфеевой нет, есть полынь с шалфеем и другими травами, типа домашнего абсента, но с нее голову рвет на части.

– Да неси ты уже хоть что-нибудь, не пугай.

Яков очень долго гремел на кухне, а потом вернулся обратно с литровой бутылкой, в которой плескалась мутная жидкость. Рюмок в его доме не оказалось, что было странно, зато оказался пивной бокал, кофейная чашка и одноразовый пластиковый белый стаканчик, из которых мы и пили. Настойка замораживала рот, язык немел, весь пищевод жгло, будто по нему проползала жирная колючая змея.

После третьей «рюмки» видимое пространство начало смазываться, в этом напитке было явно что-то кроме полыни и шалфея. После прибавления алкоголя к разговору, последний совсем изменился, свернув из делового русла в неясную кавалькаду. Паша делился своими воззрениями на японский дзен-буддизм, Яков внимательно слушал, поджав под себя ноги, тем самым явив миру дырку на носке, в которую утекали пространство и время. На четвертой «рюмке» я начал плохо разбирать человеческую речь, звуки сливались в рычание, в голове начали стучать бубны и барабаны. На пятой рюмке язык перестал слушаться, поэтому вместо слов, я просто сидел, улыбаясь, и смотрел на Пашу, а он на Якова, а Яков, чье лицо перекосилось и расплылось, как будто нос и черты лица его перестали быть человеческими, уверенно вещал.

– Вот ты весь вечер посмеиваешься надо мной, над картинами, над художниками, а это же не смешно. На картинах стоит вся система, весь мир, вся власть. Образы и символы правят миром. Понимание мира обусловлено восприятием образа. Грубо говоря, весь мир состоит из картин, на которые смотрят миллионы глаз. Любые ваши мысли, воспоминания или надежды и мечты – это картины. Картины признанные, настоящие образы, воплощенные на холсте, выставленные в музее – самая надежная система власти, самая крепкая крепость. У человека нет ничего, кроме искусства – оно одно из самых человеческих явлений, именно искусство говорит человеку, кто он. Это зеркало, где вместо отражающей поверхности вам показывают позолоченных идолов, которым надо подчиняться. Есть явная подделка «Сальвадор Мунди» и есть всем известная «Мадонна», в чем между ними разница? На «Мадонну» всем указали как на шедевр, точно так же могут сделать и с «Сальвадором», а могут и не сделать. Глуповатый парень из гетто, этот Баския, был прекрасным примером, что любую чушь можно возвести в канон. Смысл искусств и музеев – показывать шудрам их место, подчинять и владеть, и больше ничего. С того самого момента, как шаман нарисовал на стене пещеры изображение животного-предка, которому в племени все должны поклоняться, это тянется до сих пор. Каждая картина – это идол, который говорит тебе: «Подчиняйся». А за каждым идолом кроется волосатая рука господ.

– Масоны?

– Масоны – это ширма, подставной бизнес для отмывания денег от братков и воротил, которые хотят попасть в высшее общество. В высшее общество можно попасть только по крови.

– Только не говори про евреев.

– А я и не говорю, я вообще ничего такого не сказал, давайте лучше еще выпьем.

Выпили еще и еще, после чего вся квартира Якова перекосилась и сжалась, как черная дыра. Я ходил по ней и чувствовал себя в калейдоскопе, а оказаться в калейдоскопе ни разу не весело, и я бродил по его кухне в поисках балкона и так устал, словно исходил почти всю египетскую пустыню в одиночку, отдуваясь за богоспасаемый народ. И когда совсем устал, я лег возле раковины и лакал воду из-под крана. Голос явился ко мне. Голос позвал меня. И я услышал голос, повиновался ему. И тогда путь на балкон оказался короток, буквально в два шага, в которые уместилась вся кухня эпохи Хрущёва.

На балконе Паша с Яковом курили и смеялись, дым вырывался наружу, превращаясь в ночные кучевые облака, из-за которых выглядывал полный диск луны, а на другой стороне двора умиротворенно дралась толпа забулдыг. На балконе валялись книги, инструменты, какой-то хлам, старые шины и куски трубы. Я обо что-то споткнулся, схватился рукой за трубу и упал на пол, как будто провалился в бетон и застрял в нем.