Владимир Кошечкин – Ковчег. Книга пятая. Камни Порога (страница 4)

Вера кивнула и прижалась щекой к его плечу. Они сидели так несколько минут, не говоря ни слова, и в этой тишине было больше любви, чем в любых словах.

---

На тренировочном плацу, разбитом на ровной площадке за южной стеной, было шумно. Конница Радима проводила утренние учения.

Плац был большим — почти сто метров в длину и пятьдесят в ширину, — утоптанным до каменной твёрдости конскими копытами и солдатскими сапогами. Вдоль края стояли столбы с подвешенными мешками, набитыми песком и соломой, — мишени для рубки саблей на скаку. Чуть дальше, у скалы, был устроен полигон для лучников: ряды деревянных щитов с намалёванными кругами. Сейчас на плацу находилось около тридцати всадников — ядро кавалерийского отряда, — и ещё столько же ждали своей очереди у коновязи.

Радим сидел на своём гнедом жеребце — том самом, что прошёл с ним через битву в степи, — и наблюдал за упражнениями. Он был одет в лёгкий кожаный доспех, усиленный костяными пластинами, и в шлем с бармицей, которую он сейчас откинул на плечи, чтобы лучше видеть. Его сабля, выкованная им самим, висела на поясе. Лицо его, спокойное и сосредоточенное, не выражало никаких эмоций, но те, кто знал его, понимали: он не просто наблюдает — он оценивает каждый манёвр, каждое движение клинка, каждую ошибку.

— Вторая шеренга! — крикнул он, и его голос перекрыл топот копыт. — Заход слева! Не растягиваться, держать строй! Отставших бью плетью лично!

Всадники, молодые парни и девушки (женщин Радим брал в отряд охотно, считая, что ловкость и реакция важнее грубой силы), выполняли манёвр. Кони, обученные и послушные, ложились в поворот, едва касаясь боками друг друга. Это был сложный элемент — требовалось не только управлять лошадью, но и держать равнение, — и Радим гонял его до тех пор, пока строй не становился идеальным.

У края плаца, на плоском камне, сидела Зарина. Она не участвовала в учениях, но всегда присутствовала — смотрела, запоминала, иногда делала замечания. Сегодня она была без доспеха, в лёгкой льняной рубашке и кожаных штанах. Её золотые глаза, прищуренные от яркого солнца, следили за всадниками с выражением спокойного удовлетворения.

— Они хороши, — сказала она, когда Радим подъехал к ней. — Лучше, чем были в прошлом месяце.

— Ещё недостаточно хороши, — ответил он, спешиваясь. — В настоящем бою они должны действовать на инстинктах. Думать некогда — думать надо до боя.

— Ты слишком строг.

— Строгость спасает жизни. — Он сел рядом с ней на камень и принялся протирать саблю куском промасленной ткани. — Война будет тяжёлой, Зарина. Хан выставит не меньше пятисот бойцов. Его «бессмертные» — это не гиены Тени, которых мы рубили в степи. Это обученные, дисциплинированные солдаты. Они не побегут, когда мы ударим во фланг. Они будут стоять.

— Ты боишься? — спросила она, глядя ему в лицо.

— Боюсь. — Он не стыдился этого слова. — Я боюсь потерять людей. Боюсь потерять тебя. Боюсь, что всё, что мы построили, рухнет. Но страх — это не повод отступать.

Она положила свою ладонь поверх его руки.

— Мы не отступим. Мы никогда не отступали.

Радим посмотрел на неё, и его суровое лицо на мгновение смягчилось. В такие моменты он позволял себе быть просто мужчиной, который любит женщину, — не вождём, не стратегом, не командиром. Такие моменты были редкими, и он дорожил ими.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — тихо сказал он. — Когда всё закончится... Когда Тень будет уничтожен, а Хан отступит или договорится... Я хочу вернуться на Соляные Острова. Хотя бы на время. Хочу увидеть белые скалы и соляные поля. Хочу, чтобы ты показала мне то место, где мы впервые встретились.

— Ты помнишь его? — удивилась она.

— Я помню всё, что связано с тобой.

Зарина улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую видели только он и, может быть, Алиса.

— Тогда договорились. После победы — на Острова. Вместе.

— Вместе, — повторил он.

Всадники тем временем закончили манёвр и выстроились в ряд, ожидая дальнейших приказов. Радим поднялся, поправил саблю и снова стал командиром — собранным, жёстким, требовательным. Но Зарина видела, как в уголках его глаз ещё прячется тепло.

---

В кузнице, стоявшей у восточной стены, было жарко, несмотря на утреннюю прохладу. Прохор, старый кузнец, работал с рассвета. Он был одним из тех немногих, кто помнил старый мир во всех его деталях — не только электричество и автомобили, но и запах свежей выпечки из булочной на углу, и голос Левитана из радиоприёмника, и вкус мороженого в вафельном стаканчике. В «Кедровый лог» он пришёл ещё в первый год, принеся с собой молот и клещи — всё, что успел спасти из своей мастерской. Теперь, в Новом Ковчеге, его кузница была одним из важнейших мест. Здесь ковали оружие, инструменты, детали для генераторов.

Этим утром Прохор работал над заказом особой важности: Радим попросил его выковать три десятка наконечников для стрел особой формы — широких, с загнутыми краями, способных пробивать кожаную броню. Прохор ворчал, что «эти штуки тяжелее обычных и лететь будут хуже», но заказ принял и делал на совесть. Он вообще всё делал на совесть — другого подхода не признавал.

Рядом с ним, раздувая мехи, стоял его внук — мальчишка лет двенадцати по имени Ваня. Он был сыном одной из женщин из «Заречного», погибшей при штурме Оазиса. Прохор взял его под опеку и учил кузнечному делу — не потому, что хотел передать ремесло, а потому, что мальчику нужно было дело. Без дела, знал Прохор, человек сходит с ума.

— Тяни ровнее! — рыкнул он, не оборачиваясь. — Не рывками! Мехи должны ходить плавно, как дыхание. Понял?

— Понял, дедушка, — отозвался Ваня, старательно выравнивая ритм.

Прохор вынул из горна раскалённую добела заготовку и положил её на наковальню. Молот взлетел и опустился — первый удар, самый сильный, расплющил металл, придавая ему грубую форму. Затем удары стали чаще и мягче — Прохор, несмотря на возраст, работал с виртуозной точностью, и каждое движение молота было выверено до миллиметра.

— Дедушка, а правда, что война будет? — спросил Ваня, продолжая качать мехи.

— Правда, — коротко ответил Прохор, не прерывая работы.

— А мы победим?

Прохор опустил молот и посмотрел на внука. Мальчик смотрел на него серьёзно, без страха, но с любопытством. Дети нового мира — они не боялись войны так, как боялись её дети старого. Для них война была частью жизни, такой же обыденной, как охота или строительство. Прохор иногда не мог решить, хорошо это или плохо.

— Победим, — сказал он. — Потому что мы с тобой хорошо работаем. А тот, кто хорошо работает, всегда побеждает. Запомни это.

Ваня кивнул и снова взялся за мехи. Прохор вернулся к наковальне. Молот застучал снова — размеренно, уверенно, как сердце.

---

Полдень застал Алису на их с Константином любимом месте — на вершине скалы, возвышавшейся над заливом. Она сидела, свесив ноги с края обрыва, и смотрела на море. Ветер трепал её рыжие волосы, собранные в небрежный узел на затылке, и солнце золотило веснушки на носу и скулах. Она была спокойна — так спокойна, как может быть спокойна только женщина, знающая, что её муж где-то рядом, её дом защищён, а её мир, пусть и хрупок, но стоит.

Константин поднялся к ней — она слышала его шаги за спиной, но не обернулась. Он сел рядом, и его плечо коснулось её плеча. Это прикосновение, простое и привычное, было для неё дороже любых слов.

— Как прошёл совет? — спросила она.

— Обсуждали подготовку к зиме, — ответил он. — Угля хватит, если экономить. Рыбаки говорят, что рыбы этой осенью меньше, чем обычно. Возможно, придётся увеличить долю охоты. И ещё... — Он помедлил. — Прибыли гонцы с юга. От Хана.

Алиса повернулась к нему. Её глаза, только что бывшие спокойными, стали острыми и цепкими.

— Что он хочет?

— Пока не знаю. Гонцы просят аудиенции. Я назначил её на завтра.

— Ты будешь говорить с ними?

— Да. И я хочу, чтобы ты была рядом.

Она кивнула. В таких делах они всегда были вместе — не только как муж и жена, но как два воина, два стратега, два человека, которые понимали друг друга без слов.

— Я чувствую Врата, — тихо сказала она, снова отводя взгляд к морю. — Они спят. Но иногда... иногда мне кажется, что они ворочаются. Как будто что-то хочет проснуться.

Константин взял её за руку. Её пальцы были холодными, несмотря на солнце.

— Это Тень?

— Не знаю. Может быть. А может, что-то другое. Я чувствую, что Сущностей несколько. Что каждая спит в своих Вратах и ждёт своего часа. Мы закрыли одни. Но остальные...

— Мы закроем и остальные, — твёрдо сказал он. — Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторила она. — Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он. — Сегодня у нас мир.

Они сидели на скале, держась за руки, и смотрели, как солнце медленно клонится к западу, окрашивая море в золотые и багряные тона. Город внизу жил своей жизнью: стучали топоры на стройке, кричали чайки над гаванью, где-то далеко слышались удары молота в кузнице Прохора. И где-то там, в мастерской у реки, Дедушка наконец закончил чертёж и, довольно крякнув, приступил к сборке нового устройства.

Вечером, когда солнце уже село, а в домах зажглись электрические лампы, Константин и Алиса спустились со скалы и пошли через город. Они шли по главной улице — той, что вела от площади к морю, — и люди, встречавшиеся им по пути, кланялись и улыбались. Не из страха, не из лести — из уважения. Эти двое построили мир, в котором можно было жить. И люди это помнили.