Владимир Кошечкин – Ковчег. Книга пятая. Камни Порога (страница 3)

Дедушка наконец оторвался от чертежа и посмотрел на ученика поверх очков. Очки у него были старые, с треснувшим стеклом на левом глазу и дужкой, перемотанной синей изолентой — других не было. Но и в этих он видел достаточно, чтобы заметить: с парнем что-то не так.

— Опять с Юлей поссорился?

Кирилл вспыхнул и отвернулся к стеллажу с инструментами.

— Ничего я не ссорился. Просто... не спалось, я же сказал.

— Врёшь ты плохо, — констатировал Дедушка и вернулся к чертежу. — Впрочем, дело твоё. Не хочешь говорить — не говори. Но если понадобится совет — ты знаешь, где меня найти.

Кирилл ничего не ответил и принялся перебирать детали на верстаке. Шестерёнки, медные контакты, обмотки — всё это было ему знакомо до последнего винтика. Он работал с Дедушкой уже больше года и за это время научился многому. Не только инженерному делу — он научился терпению, которого ему так не хватало в юности, научился думать прежде, чем делать, научился находить ошибки не только в расчётах, но и в себе. Но с людьми всё ещё было сложно. Особенно с теми, кто был ему дорог.

С Юлей они не ссорились — не то слово. Просто вчера вечером, когда они сидели на берегу и смотрели на закат, она вдруг сказала то, чего он не ожидал. Сказала тихо, почти шёпотом, глядя не на него, а на море: «Кирилл, я хочу, чтобы ты знал... Ты мне очень дорог. Больше, чем брат». И замолчала. А он не нашёлся что ответить. Сидел как дурак, смотрел на воду и молчал. Она подождала, а потом встала и ушла. И сегодня утром он проснулся с мыслью, что всё испортил.

Он думал об этом, перебирая медные контакты, и не сразу заметил, что в мастерскую вошёл ещё один человек. Это был Тимур — молодой казах, прибившийся к Ковчегу год назад. Он был худощав, но жилист, с быстрыми, точными движениями и вечно прищуренными глазами, привыкшими всматриваться в степные дали. Лошадей он знал и любил, но Дедушка разглядел в нём талант к механике и взял в ученики.

— Ассалаумагалейкум, Платон-ага, — произнёс он с лёгким акцентом.

— Ва-алейкум-ассалам, Тимур, — ответил Дедушка, не поднимая головы. — Ты вовремя. Помоги Кириллу с обмоткой. Нужно намотать четыре катушки по двести витков. Медная проволока на складе, я проверял.

Тимур кивнул и прошёл к своему месту. Он был немногословен, но это было не высокомерие, а природная сдержанность. Он многое пережил за свои двадцать с небольшим лет — гибель семьи, скитания по мёртвой степи, одиночество, — и слова для него были ценностью, которую не разбрасывают попусту. Но с Дедушкой и Кириллом он говорил охотнее, чем с другими.

Работа закипела. Кирилл нарезал медную проволоку, Тимур готовил сердечники — железные стержни, выкованные в кузнице Прохора. Дедушка продолжал колдовать над чертежом, время от времени стирая линии и нанося новые. В мастерской пахло машинным маслом, канифолью и горячим металлом. Этот запах был для Дедушки лучшим ароматом в мире — он напоминал ему о заводе, о цехе, о тех днях, когда он был молодым инженером и мог свернуть горы.

— Платон Сергеич, — подал голос Кирилл, не отрываясь от работы, — а вот эта новая штука, которую вы проектируете... Она правда сможет передавать голос на расстояние без проводов?

— Теоретически — да, — ответил Дедушка. — Но до практики ещё далеко. Рация, которую мы собрали, работает на старой лампе. А эта, новая, должна быть полностью нашей сборки. Никаких трофейных деталей. Только то, что мы можем сделать сами.

— И на какое расстояние?

— Если расчёты верны — на несколько километров. Может, на десяток. Но это только начало. Когда-нибудь мы сможем говорить с Алтаем без посредников.

— Это было бы здорово, — мечтательно произнёс Тимур. — Я бы хотел поговорить с Чегемом. Он мудрый.

— Ещё поговоришь, — пообещал Дедушка.

В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только стуком инструментов и шорохом чертежей. Но тишина эта была уютной, рабочей — такой, в которой хорошо думается и хорошо работается.

---

В противоположном конце города, у западной стены, где скалы подступали почти вплотную к жилым домам, располагался лазарет. Это было просторное здание, сложенное из толстых сосновых брёвен, с большими окнами, выходящими на море. Вера говорила, что больным нужен свет, — и добилась, чтобы окна были в каждой палате. Она вообще многого добилась за время существования Ковчега. Её слушались не из страха, а из уважения — и это было дороже любого формального авторитета.

Этим утром в лазарете было тихо. Двое пациентов — оба из новоприбывших, оба с лёгкими простудами — спали в дальней палате. Вера сидела за столом в приёмной и перебирала травы. Ромашка, зверобой, тысячелистник, душица — всё это было собрано ещё летом и теперь, высушенное и разложенное по холщовым мешочкам, ждало своего часа. Вера знала каждую травинку не только по названию, но и по запаху, по цвету, по тому, как она крошится в пальцах. Её бабушка, знахарка из-под Костромы, учила её этому с детства. «Травы — это не лекарство, — говорила бабушка. — Это помощь. Лекарство — внутри человека. Травы только помогают ему проснуться». Вера запомнила это на всю жизнь.

Дверь приоткрылась, и в лазарет заглянула Марина. Та самая Марина, что когда-то, в «Кедровом логе», была одной из первых женщин, примкнувших к отряду Константина. С тех пор она мало изменилась — только седины в светлых волосах прибавилось да морщинки вокруг глаз стали заметнее. Но взгляд остался тем же — острый, живой, всё подмечающий.

— Вера, ты не спишь? — спросила она, хотя видела, что не спит.

— Заходи, Марин. Что случилось?

— Да ничего особенного. Просто хотела узнать, не нужно ли помочь. Я сегодня свободна до полудня.

Вера улыбнулась. Марина всегда была готова помочь, даже когда её не просили. Это было в её характере — деятельном, беспокойном, не терпящем праздности. В «Кедровом логе» она отвечала за припасы и готовку. Здесь, в Ковчеге, взяла на себя заботу о складах и распределении продуктов. Работа была неблагодарная — всегда кто-то недоволен, всегда кому-то кажется, что его обделили, — но Марина справлялась. У неё был дар: она умела сказать «нет» так, что человек не обижался.

— Помощь нужна, — ответила Вера, откладывая пучок зверобоя. — Если у тебя есть время, сходи на склад, проверь, сколько у нас бинтов. Мне кажется, мы почти все израсходовали в прошлом месяце. Нужно нарезать новых из старого льна.

— Сделаю. А ты как сама? — Марина присела на табурет напротив. — Ты бледная сегодня. Опять всю ночь не спала?

Вера вздохнула. От Марины ничего нельзя было скрыть.

— Ночью приходила женщина из новеньких. У неё мальчик, три года, всю ночь метался в жару. Я дала отвар липового цвета с мёдом, к утру полегчало. Но пока сидела с ними — не сомкнула глаз.

— Ты бы побереглась. Тебе сейчас нельзя переутомляться.

Вера опустила взгляд на свой живот — уже заметно округлившийся, хотя она всё ещё старалась носить одежду посвободнее. Пять месяцев. Ещё четыре — и на свет появится новый человек. Первый ребёнок, зачатый и выношенный в Новом Ковчеге. Не найденный в руинах, не спасённый от мародёров, а рождённый здесь, в мире, который его родители построили своими руками.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Андрей тоже всё время твердит: «Поберегись, отдохни, я сам». Но как я могу отдыхать, когда люди болеют?

— Андрей прав, — твёрдо сказала Марина. — Ты не просто лекарь. Ты — надежда для всех нас. Если с тобой что-то случится, это будет удар для всего города.

Вера хотела возразить, но в этот момент дверь снова открылась, и на пороге возник Андрей собственной персоной. Он был в рабочей одежде — старой военной куртке, перешитой на гражданский лад, и в сапогах, покрытых пылью. Видно было, что он только что со стены — проверял укрепления. Его лицо, всё ещё сохранявшее суровое, почти угрюмое выражение, при виде Веры смягчилось.

— Я пришёл проверить, как ты, — сказал он, проходя в приёмную. — И принести тебе завтрак.

Он извлёк из-за пазухи свёрток — ломоть свежего хлеба, испечённого в общей пекарне, и кусок вяленой рыбы. Вера приняла свёрток, и её пальцы на мгновение задержались на его ладони.

— Спасибо, — сказала она. — Ты сам-то ел?

— Успею. — Он сел на табурет, который освободила Марина (та тактично выскользнула за дверь, пробормотав что-то про склад и бинты). — Как ночь прошла?

— Спокойно. Почти. — Вера отломила кусочек хлеба. — Андрей, я хочу попросить тебя кое о чём.

— Всё, что угодно.

— Когда начнётся война — не геройствуй. Пожалуйста.

Андрей нахмурился. Он не любил разговоров о войне, хотя знал, что она неизбежна. После возвращения разведки с юга все знали: Хан готовит армию. Вопрос был не в том, будет ли война, а в том, когда она начнётся.

— Я не геройствую, — глухо сказал он. — Я просто делаю то, что должен.

— Я знаю. Именно этого я и боюсь.

Она взяла его за руку и положила её на свой живот. Андрей замер. Под его широкой, мозолистой ладонью, привыкшей к топору и оружию, билась крошечная жизнь — их общая жизнь, их дочь или сын, их продолжение.

— Я не хочу, чтобы наш ребёнок рос без отца, — сказала Вера. — Я сама росла без отца. Я знаю, каково это. Обещай мне, что ты будешь осторожен.

Андрей долго молчал, глядя на её живот. Потом поднял глаза и произнёс — медленно, раздельно, как присягу:

— Обещаю.