Владимир Кошечкин – Ковчег. Книга пятая. Камни Порога (страница 2)

— И что же они тебе сказали? Что нужно сжечь город на севере, потому что он мешает твоим планам?

— Они сказали, что мир должен быть перерождён. Что человечество — ошибка, которую нужно исправить. Что Седой и его Ковчег — последний оплот старого порядка. Пока он стоит, перерождение невозможно.

Хан долго молчал, глядя на Тень. Потом медленно поднялся с кресла и подошёл к окну. За окном волны бились о камни, и чайки — обычные, живые чайки, каким-то чудом пережившие катастрофу, — кружили над водой.

— Знаешь, что я думаю? — произнёс он, не оборачиваясь. — Я думаю, что тебе плевать на человечество. И плевать на перерождение. Ты просто хочешь отомстить. Кому-то или чему-то. И тебе нужен инструмент. Моя армия.

— Твоя армия — лучший инструмент для этой задачи.

— Льстишь, — Хан обернулся. — Это хорошо. Льстецы живут дольше. Но я тебе не верю. Ты говоришь о силах, которые спят под водой, а я вижу перед собой человека, который прячет лицо. Ты говоришь о перерождении, а сам предлагаешь мне убить сотни людей. Ты говоришь о новом порядке, а сам даже не можешь показать своё лицо. Почему?

Тень помедлил. Потом медленно, словно нехотя, поднял руки к застёжкам противогаза.

— Ты хочешь видеть?

— Хочу.

Застёжки щёлкнули. Противогаз с тихим шипением отошёл от лица. Бахтияр, стоявший у двери, сделал шаг назад и сжал рукоять сабли. Хан не шелохнулся.

Лицо Тени было... лицом. Не обожжённым, не изуродованным, не покрытым чёрными прожилками, как ожидал Хан. Это было человеческое лицо — худое, с резкими чертами, с тёмными кругами под глазами. Оно было бы даже красивым, если бы не одна деталь: глаза. Они были абсолютно чёрными. Не тёмно-карими, не расширенными зрачками — а чёрными целиком, как два провала в пустоту. И в глубине этих провалов что-то двигалось, что-то зеленоватое, фосфоресцирующее.

— Я был человеком, — произнёс Тень своим глухим голосом, но теперь, без фильтров, в нём прорезалась хрипотца. — Меня звали Даниил. Я любил женщину по имени Катя. Она умерла. Я отдал всё, чтобы вернуть её, и потерял себя. Теперь я — то, что ты видишь. И я знаю: есть сила, которая может переписать этот мир. Сделать его таким, где не умирают от болезней. Где не гибнут под завалами. Где нет боли и страха. Эта сила спит, но её можно разбудить. Седой мешает мне. Он запер одни Врата. Он закроет другие, если доберётся. Поэтому мне нужен ты. Твоя армия. Твоя воля.

Хан смотрел на него — в эти чёрные провалы, в которых плясал зелёный огонь, — и молчал. Молчание длилось долго. Бахтияр за дверью, казалось, перестал дышать.

— Убери лицо, — наконец произнёс Хан. — И выслушай мой ответ.

Тень неторопливо вернул противогаз на место. Застёжки щёлкнули.

— Я слушаю.

— Я не буду твоим инструментом. И союзником — тоже. Но я воспользуюсь твоими сведениями. Ты говоришь, что Седой — враг. Я проверю это сам. Мои разведчики уже на севере. Если город действительно представляет угрозу моим границам, я пойду на него. Не ради тебя — ради себя. Если нет — я предложу ему союз против тебя. Потому что ты, со своим подводным колдовством, пугаешь меня куда больше, чем какой-то Седой с его лампочками.

Тень стоял неподвижно. Его лица не было видно, но Хан чувствовал исходящий от него холод.

— Это ошибка, — произнёс Тень.

— Возможно. Но это моя ошибка. Я Хан. Я совершаю ошибки сам.

Тень повернулся и вышел из зала, не прощаясь. Его плащ мелькнул в дверях и исчез в коридоре. Бахтияр, выждав несколько секунд, приблизился к Хану.

— Мой господин, этот человек опасен. Он может нанести удар в спину.

— Может, — согласился Хан. — Поэтому ты пошлёшь за ним слежку. Самых лучших. Самых незаметных. Я хочу знать, куда он идёт, с кем говорит и что делает. Каждый его шаг.

— Будет исполнено.

— И ещё, Бахтияр. Пошли гонца на север. Я хочу поговорить с этим Седым. Не воевать — говорить. Пусть пришлют послов. Или примут моих. Если он так умён, как о нём говорят, он поймёт: война между нами — это то, чего хочет Тень. А я не люблю делать то, чего хочет враг.

Бахтияр склонил голову и вышел. Хан снова остался один. Он стоял у окна и смотрел на море, и его глаза, только что бывшие холодными и цепкими, снова приобрели выражение усталой задумчивости. Чай остыл. Он не заметил.

Волны бились о мол. Чайки кричали. Империя Хана, раскинувшаяся от моря до гор, жила своей жизнью — жестокой, но упорядоченной. А где-то далеко на севере, в долине у другого моря, горели электрические лампы, и люди, называвшие себя свободными, не знали, что их судьба уже решается в этом зале, перед этим окном, в голове этого человека.

Хан налил себе новую чашку чая. Руки у него были твёрдые. Он редко ошибался. Он надеялся, что не ошибётся и на этот раз.

---

Вечером он вышел на стену — старую, ещё иранской постройки, восстановленную его людьми. Со стены открывался вид на город. Не на руины, а на живой, растущий посёлок, который он построил на обломках. Горели костры. В домах плакали дети. Где-то играла музыка — старый, ещё довоенный мотив, который кто-то помнил и передавал из уст в уста. Пахло дымом, жареным мясом и солью.

Хан стоял и смотрел. Он не был сентиментален. Он просто знал: всё это — костры, музыка, дети, — всё это держится на нём. На его воле, его приказах, его жестокости. Если он умрёт, всё рухнет. Потому что он не построил систему. Он построил пирамиду, вершиной которой был сам.

У Седого, говорят, есть совет. Законы. Выборы. Хан не понимал этого. Как можно доверять власть кому-то ещё? Как можно делить ответственность? Это казалось ему слабостью. Но где-то в глубине души, в том уголке, который он никому не показывал, он завидовал. Завидовал тому, что у Седого есть не просто подданные, а соратники. Что его город не умрёт вместе с ним.

Он закурил новую самокрутку. Дым плыл в вечернее небо, смешиваясь с туманом.

— Посмотрим, Седой, — произнёс он в пустоту. — Посмотрим, кто из нас прав.

Волны бились о мол. Империя спала. Завтра должен был прибыть посол.

---

Глава 1. Жизнь в Ковчеге

«Город — это не стены и не улицы. Город — это люди, которые просыпаются утром и знают, зачем они здесь».

Рассвет над Каменной Чашей занимался медленно, словно нехотя. Первые лучи солнца, ещё бледные и негреющие, выползали из-за восточных скал и окрашивали воду залива в нежнейшие оттенки розового и персикового. Море, спокойное после ночного штиля, дышало ровно и глубоко, и его дыхание доносилось до берега тихим, убаюкивающим шёпотом. Чайки — вечные спутники прибрежной жизни — уже проснулись и кружили над гаванью, высматривая добычу. Их крики, пронзительные и скрипучие, были первым звуком, который слышал просыпающийся город.

Новый Ковчег просыпался рано. Здесь не было места праздности — каждый час светового дня был на счету, особенно теперь, когда осень уже тронула листву золотом, а зима, по всем приметам, обещала быть суровой. Рыбаки уходили в море затемно, чтобы вернуться к полудню с уловом. Охотники выдвигались в горы ещё до рассвета. Ремесленники разжигали горны, едва первые петухи — а петухи в Ковчеге были, потомки тех немногих кур, что пережили катастрофу, — начинали свою утреннюю перекличку.

В восточной части города, у самого подножия скалы, где река делала крутой изгиб, стояла мастерская, которую все называли просто «лабораторией». На деле это был цех — низкое, приземистое здание, сложенное из речного камня и брёвен, с высокой трубой, из которой даже сейчас, в ранний час, уже поднимался дымок. Здесь работал Дедушка.

Платон Сергеевич Солёнов — он же Дедушка, он же «главный по чудесам», как его в шутку называла Алиса, — стоял у верстака и разглядывал чертёж. Чертежу было от силы полчаса: он набросал его углём на гладкой доске, пока завтракал, и теперь, щурясь в свете масляной лампы (электричество в мастерскую пока не провели — ирония судьбы, учитывая, что именно он его и изобрёл), проверял расчёты.

— Не сходится, — пробормотал он себе под нос и потянулся за тряпкой, чтобы стереть одну из линий. — Если шестерня на восемь зубьев, передаточное число будет три и семь десятых. А нужно три и две. Значит, либо шестерня на девять, либо ведущее колесо меньше. А колесо меньше нельзя — не выдержит нагрузки...

Он говорил сам с собой уже много лет. Эта привычка появилась ещё в Ленинграде, в конструкторском бюро, где он часто работал по ночам в одиночестве. Коллеги посмеивались, но он считал, что проговаривание мыслей помогает думать. Может, так и было. А может, ему просто не хватало собеседников — после смерти Лиды он так и не научился заполнять тишину чужими голосами.

Дверь скрипнула. В мастерскую вошёл Кирилл — молодой, широкоплечий, с вечно взъерошенными волосами и руками, испачканными машинным маслом. Он был в старой кожаной куртке, под которой виднелась серая рубаха, и в сапогах, заляпанных глиной. Видно было, что он уже успел побывать на реке — проверял водяное колесо, которое питало генератор.

— Доброе утро, Платон Сергеич, — сказал он, проходя к своему месту. — Колесо в порядке. Лопасти держат, подшипники не греются. Я смазал на всякий случай.

— Доброе, — отозвался Дедушка, не поднимая глаз от чертежа. — А ты чего так рано? Солнце едва встало.

— Не спалось. — Кирилл пожал плечами. — Решил, что лучше делом заняться, чем в потолок смотреть.