Владимир Кос – Нулевая процедура (страница 2)

Ян хотел сказать про человечность. Про долг. Про то, что нужно всегда оставаться человеком. Просто помогать людям. Но сказал правду:

— Потому что мне никто не помог в свое. Теперь я здесь. Прячусь как загнанная крыса.

Зоя смотрела долго. Изучающе.

— Ты добрый, — сказала наконец. — Добрые долго не живут.

— Я уже двадцать лет живу. — Он усмехнулся. — Дольше, чем многие.

Он уложил её спать на свой матрас. Кусок поролона, накрытый брезентом. Она уснула мгновенно. Свернулась калачиком.

Ян сидел рядом. Смотрел на неё. Думал о своей дочери. Ларе. Шесть лет. Его глаза. Улыбка жены. Она никогда не видела отца. Только на фотографии. Там он ещё с короткой стрижкой и без шрамов.

Мира, жена, полноправная. Преподаёт литературу в школе для детей военных и полноценных граждан. Рискует всем. Каждую неделю через связного передает провиант и записку: «Жива. Лара спрашивает, как ты? Береги себя. Люблю».

Он отвечал: «Скоро всё кончится. Обещаю».

Он врал конечно. Он не знал, когда это кончится. И кончится ли вообще.

Ян достал дневник отца. Тетрадь в кожаном переплёте. Склеена скотчем. Почти развалилась. Открыл на первой странице.

Отец писал торопливо. Карандашом — в тюрьме не давали ручек.

«Сегодня мне сказали, что я враг народа. Я, который носил погоны двадцать лет. Я, который строил эту страну. За что? За то, что отказался подписать приказ о чистке Приграничья? За то, что сказал правду в глаза? Они боятся правды. Боятся больше, чем пуль. Потому что правда — единственное оружие, которое нельзя отнять».

Он перевернул страницу. Рисунок. Схема. Чип первого поколения — тот, что вживили отцу перед смертью. Рядом — приписка:

«Он записывает всё. Каждый разговор. Каждое слово. Если ты читаешь это — меня уже нет. Найди чип. В нём — имена. В нём — правда о войне. О том, кто её развязал. Почему Уртания и Венталия стреляли друг в друга. Это не наша вина, Ян. Это вина тех, кто сидит в креслах. Тех, кто устроил переворот. Ты поймешь».

Ян закрыл дневник. Чип был у Миры. В сейфе. Она не знала, как его расшифровать. Он знал. Но ему нужен был доступ к старому оборудованию в «Комитете национальной памяти». Туда могли войти только полноправные. Только те, у кого есть допуск. Или те, кто этот допуск украдёт.

Он посмотрел на спящую Зою. Завтра он отведёт её к связному. Через неделю она будет в Венталии. Новая жизнь. Может быть, счастливая.

Ян не знал, что через два месяца эта девочка станет единственной причиной, по которой он не нажмёт на спусковой крючок, глядя в потолок камеры предварительного заключения. Он не знал, что Зоя выживет.

И ещё он не знал, что завтра утром, в шести километрах от его трубы, в доме с автоматическим поливом сада, капитан Алиса Торн получит приказ, который перечеркнёт всё, во что она верила.

Глава 2. Алиса

Урта-Кала, «Голосующий квартал»

Чип разбудил Алису за секунду до будильника. Импульс в висок. Не больно. Просто напоминание: вставай.

Она открыла глаза. Потолок — белый. Идеально белый. Ни пятна. В доме отца даже пыль стерильна. Роботы-пылесосы вылизывают каждый сантиметр три раза в день.

Она не любила этот дом. Другого не было.

— Отчёт.

Чип проецировал на сетчатку: «Пульс 62, давление 115/75, сон — 6 часов 12 минут, фаза быстрого сна — недостаточная. Рекомендация: «избегать стресса».

Алиса усмехнулась. Хороший совет для капитана службы пропаганды, куратора трёх лагерей перевоспитания и дочери министра информации.

Она встала. Прошла в ванную. Включила душ. Горячий. Не тёплый. Именно горячий, такой, что краснеет кожа. Привилегия полноправных. В квартале для ограниченных воду дают два часа в сутки. И она едва тёплая.

Алиса знала это. Раньше она ездила в «серую зону». Раз в месяц. Смотрела, как живут «неполноценные». Теперь, нет. Перестала после того, как увидела мальчика. Девять лет. Собирал окурки на улице. Продавал. Покупал хлеб для младшей сестры. Одет он был прилично. Но глаза… Пустые. Сдавшиеся. Как у заключённых в лагере №4.

Алиса не спала трое суток. Чип фиксировал панику. Она принимала успокоительные. Потом перестала ездить в «серую зону».

За завтраком из овсянки, яблока и зелёного чая, она просматривала сводку. Чип листал страницы. Выделял главное красным.

«Лагерь №4: 43 новых заключённых. 12 отказников от «процедуры». 5 переведены на нулевой уровень».

«Нулевая процедура». Красивое название. Если не знать сути. Алиса знала. Она присутствовала на трёх. Первый раз смотрела, как нейрохирург в белом халате вживляет чип «Корректор-7» в префронтальную кору. Мужчина лет сорока. Учитель истории. Его преступление в том, что рассказал ученикам о войне. О том, что война с Венталией началась не из-за «вентальской агрессии». А потому, что хунта хотела полной власти.

После процедуры мужчина открыл глаза. Посмотрел на портрет Кроуна. Улыбнулся. Детская, беззащитная, идиотская улыбка. Он забыл, как его зовут. Он забыл, зачем пришёл. Он забыл, что у него есть дочь.

Алиса вышла в туалет. Её рвало. Долго. До рези в животе. Чип зафиксировал эмоциональную нестабильность. Порекомендовал взять отгул…

Пискнуло сообщение от чипа «Входящий вызов. Отец».

Алиса выпрямилась. Поправила воротник халата. Отец был только на аудиосвязи. Но привычка осталась.

— Принять.

— Дочь. — Голос Виктора Торна, ровный, как бетонная плита. — Личное задание. Полная конфиденциальность.

— Слушаю.

— Завтра в лагерь №4 доставят группу особо опасных. Среди них — Ян Руднев.

Имя ударило в грудь. Сжало сердце. Чип зафиксировал: «давление 145/95».

— Тот самый? — спросила она. Внутри всё оборвалось но голос не дрогнул.

— Да. Сын Сергея Руднева. Твоего крёстного… Ты помнишь его?

Она помнила. Двор. Песочницу. Мальчика с разбитыми коленками. Он учил её делать бумажные кораблики. Ей было пять. Ему — девять. Он смеялся громко, на весь двор. Даже суровая бабушка из квартиры напротив улыбалась, слыша этот смех. Потом Сергея Руднева убили.

Официально — «при исполнении». Неофициально — Алиса случайно услышала разговор отца с каким-то генералом. «Сергей слишком много знал. Он стал опасен». Ей тогда было десять. Она не поняла, что значит «опасен». Поняла позже.

А Ян пропал. Его мать забрали через год. Алиса искала его. Сначала по-детски — расспрашивала соседей. Потом уже взрослой — по базам данных. Безрезультатно. Думала, эмигрировал… или умер.

— Что он сделал? — спросила Алиса.

— Отказник. Сопротивление при задержании. Подпольная школа — учил детей истории. Ложной истории. Взлом чипов. — Отец перечислял спокойно, как список покупок. — Но главное не это. У него есть дневник Сергея. И, возможно, чип. Тот самый. Первого поколения.

— В нём записи разговоров?

— Именно. Тех, что никогда не должны были быть записаны.

Если чип попадёт к вентальской разведке, режим Кроуна получит удар. Возможно, смертельный.

— Ты хочешь, чтобы я его допросила?

— Я хочу, чтобы ты внедрилась в лагерь. Под видом психолога. — Голос отца стал тише. Почти доверительным. — Твоя задача, найти дневник и чип. Убедить Яна согласиться на нулевую процедуру. Добровольно.

— Никто не соглашается на нулевую добровольно. — Алиса смотрела в стену. — Ты это знаешь.

— У него есть дочь. Лара. Шесть лет. Живёт с матерью, полн оправной. — Отец говорил медленно, вдалбливая. — Донеси до него, откажется, жену лишат статуса, девочку отправят в интернат для детей предателей. Согласится, семья сохранит всё.

Алиса закрыла глаза. Перед внутренним взором возникла девочка из сна. Та, что пела на вентальском. У неё были глаза Яна.

— Это шантаж. То неправильно.

— Это политика, дочь. — Отец вздохнул. — В политике нет места сантиментам. Ты знаешь это лучше других.

— Когда мне начинать?

— Сегодня. Твоя легенда: лейтенант Алина Соболева, психолог, переведена из лагеря №7. Документы в системе. Вопросов не возникнет.

— А если Ян узнает меня?

— Не узнает. Ты была ребёнком. Он тоже. — Голос отца смягчился настолько, насколько это вообще возможно для человека, подписывающего смертные приговоры. — Я знаю, что прошу многого. Но это твой долг. Перед родиной.

Отец отключился. Алиса сидела неподвижно. Десять минут. Чай остыл. Овсянка превратилась в студенистую массу. Чип настойчиво предложил: «Рекомендуется завтрак. Уровень глюкозы снижается».

Она встала. Прошла в спальню. Опустилась на колени перед кроватью. Под половицей — тайник. Она сделала его в пятнадцать. Прятала дневник. Сейчас там лежали две вещи: пистолет «Вепрь-9», которым она никогда не пользовалась, и старая фотография.