Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 98)

И вновь что-то неискреннее почудилось Христу в его голосе.

— Смотрите только, чтобы мне не довелось сказать: один из вас сегодня не предаст меня.

Пронзительно и свежо начали кричать над сонным городом первые петухи. Люди вышли. Иуда спал камен­ным сном. И тут вновь отворилась дверь, и в щель осто­рожно просунулось горбоносое, в сетке крупных жесто­ких морщин, лицо Матея.

— Раввуни, — шёпотом позвал он. И потом сказал погромче: — Раввуни.

В комнате слышно было только сонное, ровное ды­хание.

И тогда Данель подошёл, осторожно взял со стола рукопись, вышел на цыпочках и закрыл за собою дверь

Перекличка петухов всё ещё продолжалась. Кричал один. Отвечал ему хриплым басом соседний. Ещё один. Ещё. Совсем уж издалека тонюсенькой ниточкой голоса отзывался ещё какой-то. Каждый очередной крик вызы­вал мелодическую лавину звуков.

Кричали первые петухи над городом. Люди сквозь сон слышали их и не знали, что вторых петухов много кто не услышит.

Глава XLV

САД ВОЗЛЕ КОЛОЖИ

Ибо корень всех зол есть сребролюбие.

Тимофею, 6:10

Где-то дети мои жили в любви,

Росли, росли, наклонились

Да чрез церквушку сцепились.

Белорусская песня

Над землёй царил лунный свет. Белёные стены домов казались нежно-голубыми. Густая лазурь господ­ствовала на течении недалёкого Немана. Серебрилась и синела листва деревьев. Луна в вышине была светла, как трон Божий, так светла, что больно было смотреть на неё. И лишь редкие звёзды можно было рассмотреть на прозрачной лазури небосвода.

Они шли около стены, окружавшей Коложу. Чёрные тени на лазурном.

— Отчего бы тебе не удрать куда-нибудь, — сделал последнюю попытку Сымон Кананит. — Удрал бы куда-нибудь, где не так страшно. Есть ведь страны...

Христос взглянул на него. Лицо было голубым.

— Есть. Действительно легче. По крайней мере, го­ворить больше можно. Но ты, Сымон мой, не понимаешь одного. Тут, в общем свинстве, тяжелее... но зато и почё­та больше. Что они знают, те сопляки, о наших безднах? Да они и тысячной доли того даже не испытали, что мы в княжестве Белорусско-Литовском. Раз уж я явился на землю — я стану тут. Биться буду не на жизнь, а на смерть. Говорить буду о том, что есть человек и какое место его на Земле и во Вселенной, где, определенно, есть более счаст­ливые. О Мужестве, об Издевательстве, о Знании, о Доблести говорить буду, а не о том, что «Лаура упала в Луару». Ах, ужас какой! Ах, слёзы! — Лицо Христа сделалось злым. — А святой службы они не нюхали? А костров? А тысяч замученных не видели? И тоже ведь считают, что тяжело живут. Ну, нет. Почёт тут, трудности тут, стало быть, и жизнь тут. Другого народа для меня теперь нет.

— Умрёшь, — предупредил Илияш.

— Там мог бы жить, болтать то да сё. Тут — пожалуй, умру. Но зато тут моя правда: битва с храмовниками, сеча с самим Сатаной.

Илияш понял, что всё напрасно. Надо было задавать лататы. С этим каши не сваришь. Вишь, лицо каково!

— Что-то тяжко у меня на душе, — признался Юрась. — Душа печалится, тужит смертельно. Посидите тут, хлопцы, обождите меня немного. Я к Неману пойду, Решить мне кое-что надобно, и сам не знаю что... Только — нельзя мне без этого.

— Чего уж, посидим, — согласился Петро.

— Эно... почему нет.

Они сели на траву под стену. Братчик отворил ка­литку и зашёл в церковный сад.

— Вертоград матери церкви нашей, — предупредил Сымон. Заплутаешь — обижайся на себя.

Когда шаги заглохли в чаще, он вскочил и махнул рукой:

— А сейчас — давай. Давай-давай. Чтобы аж пятки в задницу стучали... Как если бы коня украли...

Они бросились бежать изо всех ног. Исчезли. Постояла в воздухе и осела голубая от луны пыль.

Перекликались петухи. Христос шёл между деревьев, отводя ветви, и листва словно плакала лазурью: падала роса.

Коложа встала перед ним в лунном сиянии такой простой, такой совершенной, что перехватило дыхание. Блестящий купол серебряно-синие стёклышки в окнах барабана, полосатые, аквамарин в чернь, стены. Всё густое даже в тенях чёрное в зелень, как перо селезня. Оранжевым, — кубовым, зеленоватым, радужным сияют на стенах плиты и кресты из майолики.

Большего совершенства ему не приходилось видеть. Страшно подумать, что кто-то может поднять на неё руку. Стоит, словно морской дворец, а над нею склоняются деревья, хотят сцепиться над куполом. A выше деревьев — небо, вселенная.

Он миновал храм и сел на берегу Немана. Луна, как золотая чаша, сияла в глубине. Вставал в небе силуэт Коложи. Cлева, далеко-далеко, стояли на берегу обожжённые виселицы, а за ними, ещё дальше, спал замок. Сжало сердце от любви к этой земле.

«Что же я недодумал? Что угрожает людям, и городу, и мне? Первому пробуждению человека к правде? Что предаст всё это? Что, наверно, похоронит под руинами светлого царства мою любовь?»

Он смотрел на семицветную далёкую звезду.

«Правильно, что я не убивал. Надо было дать первый пример этим людям, которые лишь начинают мучи­тельный, страшный, светлый свои путь. Что ж, от этого пропащее моё дело? И, может, я умру, иначе отчего так тяжело?»

Земля неодолимо звала его к себе. Глаза его следили за звездой, а колени сгибались, и наконец он стал на них, склонился к земле.

«Ты прости, — в мыслях попросил он. — Ты, небо. Я предал ради этого. Я — здешний. Я — белорус. Нет для меня дороже земли, и тут я умру».

Он припал щекою к траве.

«Что ж ты? Ну, ответь мне, земля моя, край мой. В чём я ошибся против тебя? Что сделал во вред, когда не хотел? Что уничтожит дело моё? Подскажи!»

Пятна света лежали на траве. Пробились сквозь густую листву. Круглые пятна, похожие на серебряные мо­неты. Такие же монеты дрожали и звенели на воде.

«Я понял, — подумал он. — Спасибо. Серебро. Деньги. Они загадят и исказят самую светлую мысль. От них — подлый торг. И неравенство. И зависть. И измена. И гибель. И если я погибну, то это от них. Да ещё от любви к людям и к тебе, земля моя. Это они породили подлость власти. Они породили церкви. Сколько ещё пройдёт времени, пока любовно сплетутся над стенами угнетения живые деревья жизни? Я не доживу».

Ночное небо сияло в бездонном Немане.

«Я не хочу погибать, — попросил он. — Я хочу до­жить. Возьми меня на небо, звезда. Возьми, как Илию. Чтобы тысячелетия проплыли на земле и дни — в жизни моей».

Шелестела листва. Мерцала звезда.

«Нет. Не хочу. Не хочу, пока не сделал предначер­танного мне. Не хочу убегать от труда, от кровавого пота, от земной чаши моей. Гибнуть тоже не хочу. У меня есть друзья, и любовь, и народ мой, и сотни других народов, и ты. Да минует меня чаша сия, но, впрочем, как хочешь. Ибо если ты определишь мне погибнуть, земля моя, я не буду роптать».

Глава XLVI

НОЧЬ БЕЛЫХ КРЕСТОВ

Подошла в ночи немая гостья,

Кроша дубы, как крошат кости.

Конрад Мейер

В огне пожара стояла такая жара, и так жаждали они, что подставляли шлемы под струи крови и во имя Господа Бога, но как язычник богомерзкий Гоген, пили из шлемов кровь зарезанных.

Каноник Торский

А город спал. Лишь стража маячила на стенах да на колокольне болтали кое о чём Тихон Вус с дударём.

Зенон и Вестун, проходя по забралу над Лидскими вратами, каждый раз окликали негромко:

— Тумаш, спишь?

— Да нет, — сипло отвечал снизу Фома. — Пускай стража похрапит, я уж утром.

— А молодой?

— Да рядом со мною. Свистит вовсю. Сон видит. Словно наилучшую красавицу потоптал.

— Гы-ы.

И снова шаги сторожевых. Снова тишина.

А между тем в центре города, далеко от стен и от стражи, давно уж звучали иные шаги. Теневыми сторона­ми улиц скользили, прячась иногда в ниши и переулки, люди с белыми крестами на рукавах. Тянулись цепочка­ми в переулках, занимали их, становились возле меченых домов, группировались в наиболее опасных местах.