Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 99)

Из переулков, из тайных ходов выползали ещё и ещё люди, пока не начало казаться, что во мраке шуршит и разливается неисчислимое гнездо пауков- крестовиков.

Группа Пархвера, выбравшись из-под земли, по­шла к лямусу, и там богатырь, весь набухнув кровью, от­валил огромный каменище, освободив другое жерло, из которого сразу же полился человеческий муравейник. Воронёные латы тускло блестели, как хитин.

И когда рассыпались по улицам «белые кресты», было их много, как муравьёв.

Загорелось синим светом окно на одном из гульбищ, которые вели от колокольни Доминикан. Тысячи глаз смотрели на одинокий огонь.

— Начали.

Огонь мерцал. И, подчиняясь ему, тени потащи­лись по улицам, начали заходить в меченые дома. Кто их метил и за что — их не касалось. Может, тут жили действительно «виновные», а может, кто-то просто сво­дил счёты с соседом, — они не думали об этом. Хорошо было то, что двери помечены крестом Спасителя, а не языческим, шестиконечным. Хорошо было мстить и убивать. Хорошо было то, что вот возобновляется настоящий порядок.

Заходили, тащили из кроватей либо кончали просто так. Иногда долетал из комнат исполненный муче­ния крик, но чаще ответом на удар было молчание: работали чисто.

Лотр стоял в садке над молодой парой, спавшей под вишней. Ноги молодых легко сплелись, на губах были улыбки. Далеко отброшенным блестел корд мужчины, а рука его лежала на женском плече.

Кардинал перекрестился и два раза опустил меч.

Хлебник, проходя вдоль водомёта, запнулся за спящего. Тот вскрикнул, но торговец успел воткнуть меч ему в горло и сразу присесть за ограду бассейна, и невдалеке сонный голос спросил:

— Чего это он?

— Погрезилось что-то, — ответил другой. — Спи.

Хлебник немного выждал и на цыпочках пошел на голоса...

...Повсюду, пока ещё беззвучно, совершалось дело убийства.

Страшная, нечеловеческая, кралась над городом ночь. Одинаковые трагедии происходили на Коваль­ской, Мечной, Стременной, на всех улицах, во всех тупи­ках. Сотни людей были по-зверски убиты во сне именем Спасителя.

В одном из домов не спала старуха. Когда люди в латах ворвались в их дом, она поняла всё и протянула к ним руки:

— Не убивайте нас. У нас нет оружия.

Сын её, молодой парень, бросился защищать мать, и, мёртвый, упал на её труп.

По всему пространству города хладнокровно ли­шали жизни людей, а между тем каждый из них хотел жить.

Чьим именем? Божьим? Какого Бога? Своего. Само­го важного и великого.

Так рассуждали все. Мусульмане вырезали христиан Александрии, христиане вырезали иудаистов Гранады, иудаисты, во время последнего восстания, сдирали кожу с язычников Кипра. И все были правы, и каждый держал монополию на Бога, и лучших не было среди них.

В ту ночь Городня пополнила позорный список всех этих сицилийских вечерней, тирольских утреней и но­чей на святого Варфоломея. Пополнила, но не закрыла. С почётом записала в анналы свои Ночь Белых Крестов. Что же это за история, если в ней нет таких вот казусов, попыток «самоочищения народа», примеров «чистки от нежелательных»?

...Наконец, опьяневшие от крови, они потеряли осторожность, вылезли на свет. И тут взревела дуда на колокольне Доминикан.

Достаточно было таиться. Яростный, безумный вопль полетел над городом. Стража, не ожидавшая напа­дения со спины, встрепенулась, но в неё летел уже дождь стрел. Отряд внутреннего порядка, спавший в зале рады, проснулся, но белые кресты были уже во всех дверях. И бросились на безоружных, ибо оружие их стояло воз­ле стен.

Раввуни вскочил одним из первых, протянул руку к тому месту, где лежала рукопись, и... всё понял. На столе лежал один, случайно забытый Матеем, листок, на нём были слова: «Ибо маленькие отвечают за больших, мыши — за коршунов...» Иосия думал недолго. Нестерпимая тревога за Анею сжала его сердце. И он, несмотря на то, что совсем не мог драться, бросился на улицу, в caмое пекло.

А над городом уже заговорил набат. Металлически, дико, страшно кричали колокола. Оборона людей, которых застали врасплох, с самого начала рассыпалась на сотни отдельных очагов. И всё же человеческие пылинки собирались вместе, создавали из себя группы, отряды, небольшие гурьбы. Им было за что биться. Они знали своё место, и, если им удавалось туда попасть, они сражались отчаянно. По всему городу рождался и вставал, пускай себе и шатаясь на ногах, отпор.

Катилась по улицам лава «крестов». Пылали факе­лы. Сям и там вскидывалось пламя от подожжённых до­мов и освещало места стычек, где люди дрались и гибли, поодиночке или в гурьбе. Секлись повсюду: на площадях и в тупиках, на башнях и на галереях лямусов. Бились, летели вниз, на копья; упав на землю, кусали врагов за ноги. Ревели колокола. И повсюду шла работа мечей. Ис­тошный, душераздирающий крик летел по улицам.

Ты, наверху, — как уж там твоё имя... Доколе?!

Глава XLVII

АПОСТОЛЫ И ИУДА

...подвергшись казни огня вечного, поставлены в пример, — так точно будет и с сими мечтателями, которые... отвергают на­чальство и злословят высокие власти.

Послание ап. Иуды, 1:7, 8

Все бросили меня. И я выскочил от него из окна, и сломал ногу, и, как мог, побе­жал по улицам, а этот наглый цирюльник бе­жал за мною и кричал: «Я тебя не оставлю».

Арабская сказка

Апостолы шли к вратам самыми тёмными переул­ки, помойками и дворами. Иногда перелезали через заборы, ныряли в подворотни, перепрятывались и шли дальше. Они удивлялись, что над городом всё ещё ревёт дуда и кричат колокола, что кто-то всё ещё сражается.

— Какого чёрта! — ворчал Матей. — Кто там ещё?

Играл дударь. Здоровяка в свитке, ласковый до то­ски «браточка» ещё в самом начале, лишь заметив внизу россыпь дравшихся людей, стал суров, словно заглянул в глаза смертельной године:

- Слушай, Вус, не поздно — беги. Спасай его.

— А ты?

Дударь виновато развёл руками:

— Ну, что я? Они ведь в драке мне меха живо пробьют, испортят дуду. То я, пожалуй, тут реветь буду. Вояка из меня — сам знаешь. Так пускай тот, кто одиноко бьётся, знает: остальные держатся. Пока дуда ревёт — они держатся... Так, может бы, ты не так пошёл, браточка? Может, попрощаемся?

Золотые руки легли ему на плечи. Друзья поцело­вались. Голова Вуса исчезла в люке. «Браточка» навалил на люк камень, сел на него, раздул меха, взял мундштук в рот и, прикрыв веками глаза, заиграл: «Топчите землю, легионы Божьи».

Он знал, что не выйдет отсюда, и был спокоен.

Апостолы были уже почти возле самых врат, ког­да из-за поворота вывернулись на них люди с факелами и белыми крестами на рукавах. Один схватил за грудки Пилипа из Вифсаиды:

— A-а, кажется, из тех?

Пилип молчал. Перед лицом Петра водили факелом, издевательски рассматривали:

— Этот.

— Да не мы же, — сказал Петро. — Ей-богу. Мы от мниха-капеллана идём. Вот... вот и монета...

Монета исчезла в кулаке начальника патруля.

— Что нам за дело... — убеждал Петро.

— Эно... не мы.

— Вы, если хотите их сцапать, ступайте на угол Росстани и Малой Скидельской, — предложил Матей. — Там «жена» его, там и все.

Главный над крестами медленно улыбнулся:

— Х-хорошо, сволочи, идите. Да не во врата — там бой. Вон калитка.

И они побежали на Росстань. Апостолы ещё с минуту стояли молча. Потом поспешно потопали к калитке, переступая через полуголые трупы.

Закричали третьи петухи.

...В то время как патруль, встретивший апостолов, бежал к Росстани, ещё два человека стремились туда же.

Вус, выбравшись из костёла, понял, что по улицам ему на Росстань не пробиться. Поэтому он, проложив себе дорогу через толпу врагов, вскарабкался по какой-то лестнице на крыши и побежал по ним. Крыши были преимущественно отвесными, и потому бежать приходилось желобами, почти над бездною. Несколько раз из-под ног обрывались черепи­цы, и Тихон запоздало холодел. Потом он свыкнулся и с этим; мало того, когда видел, что внизу дерутся, сам останавливался на минуту, отрывал несколько черепиц, бросал на головы убийцам и радовался, если черепица была свинцовой. Наиболее узкие улицы он перепрыгивал и потому добрался до Росстани довольно быстро. Спустился вниз и увидел, что дверь хаты сорвана с петель, слюда окон порвана, а на пороге лежит белый женский платок.

Так он и стоял в недоразумении и отчаянии. Такого и увидел его патруль, которому указали на дом апосто­лы. И лишь когда «кресты» оголили мечи — золотых дел мастер пришёл в себя. Теперь надо было спасаться. И он, перекувырнув несколько человек, прорвался сквозь их заслон, потерялся в лабиринте переулков.

...Второй человек бежал к дому Анеи аж из Коложской слободы. Худой, тёмный лицом, чёрный до синевы волосами. Он бежал, переступая трупы, огибая стонавших раненых, и в его мрачных глазах всё сильнее разго­рались ужас и недоумение.

Улицами владела резня. Она господствовала над ними всевластно и неудержимо. В зареве факелов багрово мелькали мечи. Над ними реял истошный крик, зву­чали проклятия, перебранка, лязг, хрипатая перекличка по-белорусски, польски и немецки (среди приведённых Лотром было много наймитов, ибо он знал: эти не будут жалеть чужих).

Нападающие словно сошли с ума. Взбешенные глаза были налиты кровью. Тащили, резали. Слабый строй мещан и ремесленников дрался отчаянно и пото­му страшно. На Старом рынке бурлила каша из челове­ческих тел, стали и крика. На слиянии рынка и Старой улицы орудовал мечом богатырь Пархвер. Золотые во­лосы в чужой крови, синие глаза страшны. Кровь текла у него из плеча, пена, — из губ, но он не замечал этого.