Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 97)

Все задумались. И вдруг Пётр вскинул голову. Кро­ме него никто не услышал, как открылась дверь.

— Ты как здесь?

Неуловимая усмешка блуждала на губах гостя. Се­рые, плоские, немного в зелень, будто у ящерицы, глаза осматривали апостолов.

— Т-ты? — спросил Илияш. — Как пришёл?

— Спят люди, — просипел пёс Божий. — Разные люди. В домах, в садках. Стража у врат спит. Мужики спят в зале рады, и оружие возле стенок стоит. Стражни­ки на стенах и башнях не спят, да мне это...

— Ты?..

— Ну я, — Босяцкий подошёл к столу, сел, налил себе на донце пива, жадно выпил. — Не ждали?

— А как стражу окрикнем? — заскрипел Бавтромей.

— Не окрикнете. Тогда завтра не бичи по вам гулять будут, а клещи.

— Саул ты, — разозлился Якуб Алфеев.

— Ну-ну, вы умные люди. — Иезуит помолчал. — Вот что, хлопцы. Мне жаль вас. Выдадите меня — вас на дне морском найдут. Думали вы об этом?

— Н-ну, — коварные глаза Петра бегали.

— Так вот, — жёстко предложил иезуит. — Бросайте его. Завтра в городе жарко будет. Поэтому идите ночью. Сейчас. Если дорога вам шкура.

— Не соображу, чего это ты нам?.. — продолжали Петро.

Мягкий, необыкновенно богатый интонациями голос словно завораживал, словно душу тянул из глаз:

— Что вы? Нам поважнее рыбу запузырить надо, а не вас, мошенников.

— Тогда зачем? — спросил Петро.

— Правду? Ну, хорошо. Я знаю, и вас уж доняло. И вы, как на старой сосновой шишке, сидите. И сами бы вы его бросили. Да только могли бы опоздать и попали бы ненароком с ним. И повесили бы вас. А все кричали бы о верности, с которой не бросили вы учителя. А надо, дабы он, чтобы все знали: верных нету. Ибо не должен верить ни сосед соседу, ни отец сыну.

— Зачем это вам?

— А без этого ничего у нас не получится. Учить надо... Ничего, мол, страшного, если сын желает смерти отца, поп — смерти епископа, так как мы посильнее хотим благосостояния для себя, чем зла ближнему. И потому дети должны доносить даже на своих отцов-еретиков, хотя и знают, что ересь повлечет за собою наказание смертью... Так как если позволена цель, то позволены и средства [15].

— Что ж мы, так прямо и на дорогу? — коварно спросил Бавтромей.

— Я их от смерти, а они ещё и — «деньги». Ну, хоро­шо уж, ради такой большой цели дадим и денег.

— Сколько? — спросил Тадей.

— Не обидитесь. На каждого по тридцать.

— Давай, — после паузы согласился Петро.

Все пристально, как собака на стойке, смотрели, как узкие пальцы иезуита выкладывают на стол большие, с детскую ладошку, серебряные монеты, как он считает их, складывает столбиками и пододвигает к каждому. Отблески от свечей мерцали на всём этом, на приоткрытых пастях, на руках, на глазах.

Иезуит показал на профиль Жигимонта на серебряном кружке:

— Державно-полезный поступок совершаете. И вот видите, будто бы сам властелин наш каждого из вас по тридцать раз за подвиг ваш благословляет. А теперь — ступайте.

Босяцкий встал.

— Да и вы поспешите. — Ян смотрел в окно. — Сам идёт. В конце переулка.

Мних-капеллан отворил дверь. И вдруг подал свой насмешливо-равнодушный, издевательский голос Михал Илияш, он же Сымон Кананит:

— Босяцкий. А что будет, если мы денег со стол не приберём? И тот поймёт?

Доминиканец осматривал его. Потом холодно по­жал плечами:

— Дыба.

Дверь затворилась за ним.

Все как будто слышали всё ближе и ближе шаги Христа, но, возможно, это всего только стучали их сердца. Сильнее и сильнее. Сильнее и сильнее. Наконец вздрог­нула рука у Бавтромея. Он не выдержал. Не думая о том, что будет, если остальные не приберут денег, схватил мо­неты, начал жадно рассовывать их по карманам. Протя­нулась за деньгами другая рука.

Скрипнула калитка. И тут девять рук молниеносно смели серебро со стола в торбочки. Осталась одна груд­ка. Перед Илияшем. Цыганистый Сымон с триумфом смотрел угольными глазами на побледневшие лица со­общников. Обводил их глазами, словно оценивал. Видел во всех глазах ужас, жадность, тупую придавленность.

Открылась дверь. Христос вытер ноги о жернова перед порогом и ступил в комнату.

На столе были бутылки, бочонок, мисы. Денег на столе не было.

— Идите водки хлебните, что ли, — сказал Илияш-Сымон.

Фома, Иуда и Христос подсели к столу. Начали есть. Ели много и изрядно, но без жадности. Весьма изголода­лись за день беготни.

— А водочки? — льстиво спросил Петро.

Что-то в тоне его голоса не понравилось Христу. Он обвёл глазами апостолов, но ничего особенного не заме­тил. Лица как лица. Медные, в резких тенях. И большие кривые тени двигаются за ними по стенам, заползают косматыми — с котел — головами на потолок.

— Н-ну? — спросил Христос. — Нет, Петро, водку отставь. Так и город пропьём. Пива глоток плесни.

Тень на стене пила из огромной глиняной кружки.

— Так что? Сидите? Морды мочите? А руки в бою замочить красным — это вам страшно? А в вязкую глину их запачкать на укреплениях — это вам гадко и тяжело?

Молчание.

— Что делать будем? Морды вам чистить? За стены изгонять в руки врагам?

Лицо было сурово.

— Я понимаю, хлопцы, — немного более сдер­жанно продолжал Христос. — Вам лезть на рожон до конца не хочется. Вас, если схватят, может, и по­жалеют по делам вашим. Скажем, не на кол посадят, а в каменный мешок до последнего издыхания. Всё-таки жизнь. Вы не то, что я. Вас они не могут до конца ненавидеть, а меня ненавидят, ибо я свидетельствую о них, что дела их злы. Что все заповеди человеческие они подменили одной, десятой: «Уважай изменников, и хорошо тебе будет».

Смотрел на потупленные головы:

— И всё же последний мой вопрос. Будете вы вояками за правду либо так и оставить вас в пропойцах и ворах? Будете со мной? С ними?

Петро бегал глазами по сообщникам. Решился:

— Конечно, с тобою.

— Ты не сомневайся, — поддержал его Бавтромей.

— Брось, — загудели голоса. — Чего уж... С начала идём... Ты на тот свет, и мы вслед.

Братчик обводил взором лица. Люди старались смотреть ему в глаза, и каждый другой, не такой простодушный, заметил бы, что они стараются. Но этот не заметил, кроме того, ему хотелось верить.

— Хорошо. Собирайтесь. Сейчас же двинетесь таскать камни на забрало. А ты куда, Тумаш? Натаскался, кажется?

— Я к вратам. Там и посплю где-нибудь, — и Фома вышел из хаты.

Апостолы начали собираться. Только Иуда снял поршни, отодвинул с краешка стола мисы, положил на него тетрадь со своими записями, сбросил плащ и сделал из него на скамье подобие подушки. Зевнул.

— А я тут лягу... Прости... Я успею...

— Конечно, — согласился Христос. — Две ведь ночи не спал. Вздремни. Разбужу утром.

Иуда, не раздеваясь, лёг на скамью. Едва только го­лова его опустилась на свёрток, уснул. Словно в тёмный глубокий омут опустился. Словно ринулся в бездну.

— Ну, так идем, — сказал Христос. — Работать будете, как волы. Помните, дали слово.

— Конечно, — промолвил Петро.