Владимир Конаков – Встреча в пути (страница 3)

─ Каждый имеет свой характер, ─ сказал он. ─ Вы ведь знаете, что, сталкиваясь с коллективом людей, приходится проявлять исключительную гибкость, для которой прямолинейность или вовсе не подходит или является временным приемом. Но, ─ молодой человек приостановился и с легкой улыбкой вновь взглянул на пришельца, как бы оценивая его, ─ чтобы предупредить дальнейшие вопросы и разъяснить этот положение, мне бы потребовалось задержать ваше внимание на несколько минут.

Иван Александрович, не спуская с молодого человека испытывающего взгляда, быстрым жестом, говорившим о его простоте и непосредственности, выразил согласие. Он был явно заинтересован. Было ли это следствием неожиданного прозрения, что под стать молнии, озаряет перед нами в иные минуты целые бездны, навсегда запечатляя в душе увиденный образ, или он бессознательно отдался во власть необъяснимого потока, сближающего родственные интересы, но только вся его поза явила вдруг поразительную искренность, исключавшую сомнения и свидетельствующую о возвышенных чувствах этого человека.

─ Что ж, ─ сказал молодой человек, опуская голову в раздумье, которое внезапно, казалось, объяло и его, ─ я разовью свою мысль. Но учтите, это будет необычный экскурс, чур, не перебивать. Отступления, к которым я вынужден буду прибегнуть, не терпят поверхностности. Дав согласие, вы лично ничем не рискуете, но согласие это ведь и обязательства.

Иван Александрович вновь надолго задумался. Его поразил, главным образом, тон обращенных к нему слов, в котором угадывалась необычайная значительность. В откровенности этого, почти торжественного обращения, было что-то неотразимое, как в предупреждении об опасности, глубина которой кажется бездонной и может оказаться роковой.

─ Тебе нужны подтверждения? ─ как-то странно взглянув на Бориса, спросил он.

─ Нет, только внимание, ─ усмехнулся тот.

Все было сказано. Соглашение этих людей состоялось так же непроизвольно, как действие, подсказанное интуицией. Такого рода сродство всегда угадывается и, как всякая завершенная ситуация, побуждает расчищать перед собой дорогу, вызывая всеобщее одобрение и согласие. В подобном положении люди выдающиеся никогда не обнаруживают свои чувства явно, а поэтому приобретают особую власть над окружающими, безмолвную, но сильную и глубокую. Злоупотребить правами в общении может только неглубокий человек; не обладая силой, способной преодолевать препятствия, он старается выделить себя, вместо того, чтобы смириться, ─ и самые активные намерения в нем, приобретая неестественный отпечаток, лишь преумножают всеобщую неприязнь. Искусство, таким образом, являясь антиподом естеству, только тогда становится действенным, когда находится в могущественных руках, способных выдержать его огромный груз, возвеличить его основы, подчинить арсенал бесчисленных средств, используемых им, главенствующей цели, на пути к которой преумножаются сила и слава его завоеваний. В этой исключительной требовательности ─ причина малочисленности избранников, которые, достигая высот, закрепляются в нем навечно.

─ Так вот, ─ произнес молодой человек после некоторого молчания, в продолжение которого он как бы собирался с мыслями, намереваясь быть убедительным и произнести нечто важное, как произносятся слова по случаю торжественного, либо многозначительного события, ─ в человеке нет и не может быть ничего абсолютного. Итоги его жизни ─ следствие противоречивого движения, не иначе. Если бы он не встречал сопротивления, для него бы не существовало результата, а всякое усилие потеряло смысл. Вдумайтесь в эти слова. Человек ─ только приближенная система, только недостижимое влечет и стимулирует его движение, только противопоставлением он дышит и живет, воспроизводя его в своем действии и устремляясь к неведомым истокам, скрытым за непроницаемой завесой грядущего. И природа не ошибается на этом пути. Она создает разных людей и, тем самым, сближает их, отвечая основному закону этой жизни. Из сотен и тысяч вы избираете одну жену, приглянувшуюся вам больше других, заставляющую биться ваше сердце, волнующую вас неведомыми наслаждениями; она затаила для вас тайну, к которой вы устремляетесь невольно для себя, как бабочка к свету. Жена вашего друга может вовсе не нравиться вам, а он в ней души не чает. Ведь говорим же мы: он не переносит меня, не способен поддержать, или ─ ах, как она поняла меня, оценила! ─ говорим искренне, убежденно, ибо мы уверены в этом, чувствуем, знаем. Вот что такое разделение свойств в людской среде ─ прообраз единения. Вот почему любая черта, обособленное свойство, если им начинают злоупотреблять, не важно, положительное оно или отрицательное, способно породить лишь болезненные искажения. Собственно, в естественных условиях этого не происходит. Доминанта какой-то особенности в большем или меньшем масштабе свидетельствует об искусственном вмешательстве в то, что не предусмотрено свыше. Удивительное дело, но в человеческой жизни, как системе, крайности сходятся: чрезмерная мягкость портит людей, чрезмерная грубость ─ также, зло нередко порождается добром, неуемным потаканием сердобольности, а добру часто предшествуют тяжелые испытания, жесткая жизнь, закаляющая волю, приучающая ценить отпущенные блага. Сколько замечательных людей, познавших гнет и неволю, беспросветную нужду, вынесли из нее доброе сердце и гуманные идеалы, сколько светлых решений рождено понесенным злом!

Где бы ни находился человек, к чему бы он ни был приставлен, внизу ли, по общим понятиям, он находится или вверху, он может быть одинаково счастлив и несчастен. Да, трудяга, с которого градом льет пот, счастливей скучающего бездельника! Почему? Потому, что безделье ─ противоестественное состояние. С другой стороны, чрезмерное напряжение так же губительно.

Все относительно в человеке, все в нем суть приближения, оставляющего место условному сравнению, которое питает его воображение и запросы. Вот и поучайте после этого, призывайте молодежь к целям, которые вам кажутся абсолютными! По логике вещей следует провозгласить одно и тут же ─ другое, в отрицание первому, то есть необходимо и приласкать и наказать одновременно. А как же быть с абсолютными целями? Вот вам загадка, которую вы можете разгадать, но, предупреждаю, дверь не откроется без заклинания, без одной волшебной фразы, и вы рискуете вместе со всем накопленным золотом остаться заживо погребенным в пещере, как восточный богач, забывший эти слова.

Длинная речь, в продолжение которой слушатели Бориса не спускали с него глаз, возымела свое действие и, прежде всего, на того, к кому была обращена. Произнесенная мягким голосом, она гармонично вписалась в атмосферу внутренней значимости, которую принес с собой Иван Александрович, и, вместе с тем, поразила своей неожиданностью. Лукавая улыбка, скользившая по лицу молодого человека, создавала удивительный контраст и придавала происходящему особый смысл, наподобие того, как внешне незначительная деталь в отдельных случаях способна начисто изменить содержание, сместив акценты главного и раздвоив решающие тона.

─ Положительно к этому добавить нечего, ─ сказал Иван Александрович и, помедлив, как человек, раздумывающий над чем-то, внимательно посмотрел на Бориса.

Тот, уловив в этих словах завуалированное смятение, в особенности подкрепленное выражением лица, задумчиво опустил глаза, будто им, в свою очередь, так же овладели противоречивые размышления.

─ Да, ─ сказал он прежним тоном, ─ кроме того, что иллюзия ─ сама жизнь. Человек нередко ошибается в силу своего заблуждения, но одновременно это питает его веру и неизвестно, что лучше. Вы это хотели сказать?

Возражение, очевидно, формальное, которое намеревался произнести Иван Александрович, замерло у него на устах, когда он увидел печальную улыбку собеседника.

─ В конце концов, каждый, действуя, как велит долг, утверждает себя, ─ продолжал молодой человек, жестом предупреждая собеседника, ─ и неважно, глупее он или умнее, обладает большими или меньшими способностями. Неужели наши рассуждения о жизни умнее ее самой? Да ведь любое поучение и совет можно уличить в несостоятельности, не прилагая для этого труда, но можно ли обвинить в нем не очень, скажем, грамотного человека, исполненного твердых убеждений, любви к семье, безропотно несущего нелегкий труд и даже не подумающего усомнится в его необходимости? Нет, нельзя. И ваше сомнение, ─ продолжал молодой человек, обращаясь к попутчику, ─ быть, может невольное, совершенно справедливо. Всякое лукавство и мудрствование, многие несообразности, на которые мы наталкиваемся и которыми бравируем в рассуждениях, безвозвратно тонут и покрываются мощными валами жизни, несущей нас вместе с нашими противоречиями. Что ей до них? Неужели жизни пристало отвечать на каждый писк, порожденный слабостью и лукавством, несдержанностью или искренним заблуждением? Все рано или поздно склоняются перед справедливостью ее законов, этих столпов, с высеченными на них словами простых призывов, о которые разбивается заблуждение. Нет, жизнь не ошибается, и судьба моего соседа не хуже моей судьбы, пусть, по простоте душевной, он плачется и говорит, что ему не везет. Пройдет время, он поймет, а не поймет ─ это неважно, что невзгоды и трудности, тяготившие его, были так же обусловлены, как логическое звено в цепи.