Владимир Конаков – Встреча в пути (страница 4)
Всмотритесь, как следует, вспомните то или иное событие, больно ударившее и испытавшее вас в свое время, и вы поймете, ─ так было надо. ─ Молодой человек помедлил. ─ Дело не в этом. Каждый имел случай прямо или косвенно убедиться в разумной правоте превратностей этой жизни. Дело в том, что все наши порывы и желания, действия и решения, призывы к счастью и благополучию, весь этот фимиам, создаваемый из надежд и реальных усилий, теряет смысл. Мы утрачиваем контроль за нашим жизненным процессом, оставаясь в стороне. В лучшем случае нам остается подсчитывать убытки. Вы совсем не предвидите несчастья, готового обрушиться на вас, вы его не хотите, но оно настигает вас и для вашей же пользы, то есть оно вполне обусловлено. К несообразностям такого рода следует отнести всю сумму ежедневных препятствий, встающих перед нами, а ведь нет такого дня, чтобы они не тревожили и тяготили нас. Что же получается? Мы мыслим совсем не о том, чем живем. Мысль только сопутствует нам, как какое-нибудь украшение на платье, плодя нескончаемые заблуждения и перепевая расхожий мотив.
На диспуте спорят о культуре поведения и тут же, непроизвольно, совершают поступки, в корне противоречащие тому, о чем говорят, не в силах сохранить элементарное равновесие между формой и содержанием и управлять своими порывами. Мысль изменила материальную сторону нашей жизни, но может ли какой-нибудь беззаботный Фигаро наших дней сказать, что он более счастлив Фигаро прошлого века? Вот вам вторая загадка, вернее, модификация первой. Что скажите? По-прежнему вас одолевают сомнения, или вы предпочитаете не замечать их? Благое это, между прочим, правило ─ не сомневаться.
Мягкая манера изъяснения придала обращению молодого человека исключительную гармоничность, создавая вокруг себя теплую атмосферу, в которой, словно по контрасту, отдельные фразы звучали с поразительной силой. Иван Александрович, весь во власти своих мыслей и неподдельного интереса, не оставлявшего его ни на секунду, сказал, помедлив:
─ Но в твоей загадке, мне кажется, заключена и разгадка. Счастлив ты или нет, ты живешь.
Борис улыбнулся.
─ Эти слова достойны того, чтобы их записали, ─ сказал он, ─ но учтите, без расшифровки их не поймут. И все же, ─ прибавил он, ─ вы уклонились от ответа. Учтите, все, что не доводится до конца, остается пустым звуком. Между мудростью и жизнью нет промежутка, но между мудростью и человеком ─ огромная пропасть. Вот почему даже мудрый человек остается подвержен всем страстям и порокам, хотя и мужественно борется с ними. Итак, что вы думаете о значении мысли, роль которой нередко ставится под сомнение, и которая не дает абсолютных преимуществ, делающих человека счастливее? Ведь я могу быть, что называется, глупцом и безумно любить девочку Таню, но я могу быть и умницей и точно так же любить девочку Таню.
Сидевшие оживились, впрочем, безмолвно. Женщина, сидевшая по одну сторону с Борисом, не могла скрыть невольной улыбки. Завораживающая сила его голоса словно сковала окружающих, подчинив таинственному влиянию, действующему наподобие электрического тока, но не нарушила общей непринужденности в купе, которое разделилось на слушателей и исполнителей ─ эффект, тем более трудный в достижении, что наряду со значительностью, он требует несомненного артистизма, явления совершенно уникального, сравнимого лишь с гениальным даром.
По некоторым признакам можно было заключить, что присутствующие, в равной мере заинтересованы поднятой темой и, если не могут разделить мнения сторон, тем не менее, готовы стать свидетелями увлекательного поединка. Зачастую, начатый конфликт обрывается сам собой, но в присутствии свидетелей, отягчающих значение самолюбий, он почти всегда перерастает себя, выливаясь в реализацию какой-то идеи. Не предчувствие ли этого сверхрешения ─ причина столь повышенного интереса людей ко всякого рода вспышкам? Злорадное любопытство, питаемое несообразностями самого конфликта, торжествует здесь как зеркальное отражение подспудных пороков каждого, а выгода зрительской роли дает возможность свысока судить об этом в других.
Оказавшись по вине, с виду совсем простых событий, которые он не успел даже проконтролировать, в самом центре внимания и, чувствуя себя средоточием интереса, наподобие того, какой, только по другой причине, испытывал он сам, маститый оппонент молодого человека вынужден был напрячь все свое старание и, прибегнув к версификации давно знакомой ему роли, ответить с полной серьезностью на столь необычный и так основательно поставленный перед ним вопрос. Он, видно, не предполагал, что может оказаться в положении, где ему почти в ультимативной форме будет предложено решение, которое так же трудно высветить, как, скажем, превзойти самого себя, и еще труднее задаться им, чем найти какой-то ответ.
В таких положениях люди полагаются на инстинкт или на случай, а их обоснования, всегда противоречащие непроизвольным ходам, выглядят, большей частью, и неумелыми, и ни к месту. Между тем, рисунок отношений, подчиненных формальной догме, только повторяет себя. Смещение равновесия, способного поколебать этот двояковыпуклый фон, требует непредвиденного усилия, обнажающего первичный строй ─ это, в конечном счете, решающее условие, предшествующее всякому осознанию.
Глядя на молодого человека, каждое слово которого, дразня и подстегивая азарт, отрезало все пути к отступлению, озадаченный и вместе с тем возбужденный, пришелец думал о том, на что ему решиться и по какому пути пойти. Словно кочевник на распутье, он в нерешительности остановился на месте и вот, мысленным взором осмотревшись по сторонам, вдруг отчетливо понял и впервые, может быть, осознал, что назад дороги не будет. Предваряя весь путь, а может сразу ощущая его несообразность, он окинул молодого человека одним только взглядом и, прикинув в уме, чего стоит эта борьба, замер на минуту в противоречивом и стесненном раздумье.
─ А вы его Таню в помощницы возьмите, ─ вдруг раздался голос женщины, сидевшей по одну сторону с Борисом, ─ с ней вы быстро найдете выход из положения.
Точно пронзенный этим возгласом Иван Александрович вздрогнул, всплеснул руками и громко рассмеялся; заслышав эту, что называется,
─ Да он ее так надежно упрятал, что я теперь, без вашей помощи, при всем желании, ее хоть как не найду! ─ живо откликнулся он, с улыбкой надежды и приязни глядя на женщину. ─ И ведь как надежно прикрылся ею, спрятав концы в воду.
─ А теперь, наверное, и забыл про нее, ─ отозвалась женщина, искоса взглянув на соседа и невольно отодвинувшись от него.
─ Женщина не даст возобладать искусству, ─ сказал Борис. ─ И соперницей ему может быть только она. Побороть ее в этом стремлении невозможно. Я нисколько не сомневаюсь в том, что женщины всегда придут на помощь друг другу, даже в заочной борьбе. Теперь вам будет легче, Иван Александрович, ─ с широкой улыбкой обратился он к своему оппоненту, ─ и, подкрепив себя этим
─ Он за свое, ─ пробурчал Иван Александрович. ─ Я постараюсь. Но вы позволите мне, если что, прибегнуть к вашей помощи? – тут же обратился он к женщине.
─ Конечно, ─ с улыбкой отвечала она.
– Что ж, тогда…
– Тогда, Иван Александрович, деться вам некуда.… Попали-с, – закончил за него Борис.
Дружные, хотя и сдержанные улыбки сидящих стали закономерным итогом этого быстрого вступления, которое, как блестящая увертюра, сразу же выявило и обозначило в себе всю тему, нечаянно задетую и привнесенную беспечной игрой, в которой было повинно благодушное настроение пришельца, не посчитавшего нужным скрыть его перед лицом неизвестной ему аудитории.
Хорошее настроение – тот же успех; это задаток, который может обратиться в плод после того, как обретет свою противоположность. Следовательно, это ловушка, в которую попадают все, независимо от воли и состояния, превосходимых в общем значении так, как целое, вопреки всем усилиям, возвышается над частью.
Окинув проницательным взглядом всю компанию, которая, казалось, даже скрепилась от внутреннего ожидания его ответа, Иван Александрович, слегка взбодренный и окрыленный этим непреднамеренным посылом, за которым скрывался раскрученный ими интерес, откинулся назад, и, быстро собравшись с мыслями, сказал, давая почувствовать свою серьезность:
─ В самом деле, значение мысли, о котором ты говоришь, можно поставить под сомнение. И хотя это роскошь для человека, не избалованного проникнутым ей общением, она требует и своего законного права и умаленного ей торжества.
Предпослав своему ответу это академическое вступление, свидетельствующее о незаурядном уме и солидной теоретической прокладке его знаний, он еще раз взглянул на партнера, словно прикидывая, как за него лучше взяться, и продолжал:
─ Деятельность человека преимущественно не связана с мыслью, и, в принципе, ее можно приравнять к одному заученному движению. Незначительные отступления не в счет. Нас учат не творчеству, а преподают какую-то сумму знаний. Да и можно ли обучить творчеству, которое является свойством извне и проявляет себя, как любая индивидуальность, не по программе, а сверх нее. Кстати, эта программа, сам принцип ее организации остается за семью печатями даже для творческой мысли, бессильной что-либо изменить в ней. Это тоже, в некотором роде, загадка.