Владимир Конаков – Встреча в пути (страница 2)

Молодая женщина, лет под тридцать, с интересом смотревшая на пришельца, вынуждена была назваться в свою очередь.

– Анна Ивановна, – произнесла она довольно просто.

Было, между тем, видно, что она смущена, то ли оказавшись перед лицом мужской компании, неожиданно пополнившей свои ряды, то ли еще по каким-то причинам, однако затаенное это вол-нение выразилось скорее в холодном любопытстве, нежели прямо обнаружило себя. Взгляд темных глаз, открытое чело и незатейливая прическа обнаруживали в ней весьма колоритную фигуру, привлекающую своими красками, своей живостью. В ней чувствовался природный темперамент, напор, сила. Такая и сдачи сдаст, и за словом в карман не полезет. Лицо с тонкой, молочного оттенка кожей, короткая шея, переходящая в покатые плечи, и весь ее стан обличали некоторую грузность, впрочем, едва заметную из-за округлых форм.

Она принадлежала к тому, довольно интересному, типу людей, которому активный образ жизни, а значит – и реальный взгляд на вещи, придает особую привлекательность. В большинстве своем такие люди умеют сохранить целостными свои чувства, скрытые за прямым характером и естественной простотой. И в этом таится немалый секрет обаяния. Они не разнообразят манеру поведения ухищрениями кокетства, они противопоставляют обычные стороны жизни, воздвигая между собой и внешним миром блистательную активность, своеобразную полосу деятельного напора, развивающую в них здравый смысл. Действие, каким бы ни было, всегда красиво. Если оно постоянно и целенаправленно, оно несет замечательные плоды и с успехом заменяет настоятельную потребность в искусственном оживлении жизни. Действие – это и воля, и главное – соответствие требованиям общей системы, немыслимой вне обязательного труда. Вот почему действие так привлекательно. Оно открывает пути к высшей мудрости, основанной на простых призывах. Нет ничего прекрасней, но и неожиданней, чем наивное чувство. За внешней сдержанностью у деятельных от природы людей оно нередко выдает себя, словно сверкающий бриллиант, скрытый искусным обрамлением. Однако если такой человек отрывается от привычного содержания жизни, он вполне может оказаться в сложном для себя положении, и, будучи поражен в законном праве, быть оттесненным на второй план. В общем, так оно и есть. Преимущества индивидуума всегда односторонни. Но какой силой обладает образ действий, отшлифованный простой потребностью. Его гибкость становится равной целостной изощренности инстинкта, этого безошибочного средства, которым располагает человек.

Приход Ивана Александровича оказался таким, словно его ждали, как ждет лучей солнца обрызганная росой поляна, чтобы заиграть всеми цветами радуги. Его доброжелательность и простота, а в ней не было ничего от фамильярности, мгновенно притягивала и располагала, в особенности молодежь, по своей сути тонко чувствующую подлинные достоинства человека, а ведь их не так много, этих самых достоинств, не замутненных какой-ни-будь примесью.

Атмосфера вкупе сразу оживилась, не внешне, а внутренне, подобно тому, как блеск глаз, при очередном волнении, оживляет атмосферу зала. Каждый почел своим долгом несколько раз взглянуть в сторону вновьприбывшего, словно в ожидании последствий многообещающего начала. И действительно, он невольно притягивал к себе, как притягивает красота, хотя нельзя было сказать, что он красив. Черты его лица были, пожалуй, несколько резковаты: нос крупный, но совершенно необычный нос; этот нос обличал силу, почти прямой, он придавал его лицу не меньше выразительности, чем прекрасный великолепный лоб, прорезанный мощными морщинами, словно вылепленный гениальной рукой. Доброжелательные губы и квадратный, но изящный подбородок делали его лицо поистине замечательным. Две крупных складки, тянувшиеся от носа к углам рта, обличали решительность и волю, а чуть намеченные линии лба возле переносицы – привычку к размышлению. Волосы у него были светло-русые, жесткие и непокорные, он зачесывал их назад. Глаза небольшие, живые, с затаенным блеском; они источали мысль, пронзали собеседника, искрились, одаривали, возбуждали. Зеленоватый оттенок придавал им мягкость, переливчатость, сбавляя силу и, одновременно, усиливая красоту. Довольно модный костюм и удачно контрастирующая с ним рубашка свидетельствовали о том, что мода для этого человека – необходимое и привычное дополнение, на требования которой он отвечает подобающим образом.

После знакомства и суматохи, вызванной передвижением и устройством, наступило многозначительное молчание, предуготовлявшее внутреннее ожидание всей компании, как минута затишья предваряет вступающий в права шумный день. Время, необходимое для удовлетворения безмолвного любопытства, предшествующего общению людей, бывает обычно продолжительным, впрочем, нет правил без исключения, и люди, тесно сведенные вместе, необычайно тяготятся отсутствием прямой связи. В такой момент стороны как бы присматриваются друг к другу в поисках совместной почвы и ждут только предлога, чтобы заговорить, когда инстинктивно или сознательно эта почва оказывается найдена.

– По всему видно, вы не сибиряк, – с улыбкой обратился к Ивану Александровичу молодой человек, назвавшийся Борисом, и уже успевший каким-то странным и непонятным образом возбудить его любопытство.

– Вот как? – живо откликнулся Иван Александрович, отвечая улыбкой на улыбку. – А я и не подозревал, что это бросается в глаза. Но почему ты так решил? – спросил он? – Тут, наверное, есть какой-то секрет?

Живость вопроса подтверждала то, чем с первого взгляда пленял этот человек, и, казалось, сулила разговору благодатную почву.

– Нет, просто у вас выражение лица не сибирское, – ответил ему молодой человек.

– Стало быть, есть какие-то особые свойства? – снова спросил Иван Александрович, внимательно вглядываясь в попутчика.

– Да, – как ни в чем не бывало, отозвался тот. – Здесь народ прямолинейный и от этого, мне кажется, скучноватый. Прямолинейность, как любое другое свойство, хороша в меру. Если она становится общим достоянием, то не только теряет свою ценность, но и вредит, обращаясь в черствость и эгоизм.

Безапелляционное утверждение, слишком, быть может, резкое для вступительных слов, вызвало бы, вероятно, такую же реакцию, как допущенная оплошность, если бы не прозвучало с той убежденностью, какой бывает отмечено только подлинное понимание и как произносится лишь разумеющаяся истина. Однако именно так трактовал, казалось бы, спорный аргумент тот, кому высказать серьезную мысль было так же просто, как позволить себе непреднамеренно пошутить: тон и смысл слов молодого че-ловека резко разнились, но, будучи объединены какой-то внутренней способностью, не вступали, между тем, в видимое противоречие.

─ Возможно ли это? ─ поразился Иван Александрович, как будто искренне, всем своим видом выражая внимание и заинтересованность.

─ А почему бы нет? ─ отозвался молодой человек, глядя на него откровенно смеющимся взором, который говорил, конечно, больше, чем слова. Чувствовалось, что они понимают друг друга, ибо для посвященных людей важны не слова, а достаточно одной интонации, взгляда, жеста.

Новый пассажир, несколько озадаченный таким вступлением и, вероятно, пытаясь понять, с кем он имеет дело, на минуту задумался, будто был поражен таким началом, столкнувшись с тем, чего никак не ожидал. Он склонился вперед и некоторое время о чем-то сосредоточенно размышлял, решая, как ему быть, затем приподнял голову и спросил:

─ Может быть, ты объяснишься?

─ Что ж, можно и объясниться, ─ отвечал ему молодой человек так, будто его уже не интересовала подоплека согласованности их неожиданной встречи. Он как бы говорил: «посмотрим, что из этого получится» и, заранее уверенный в успехе какой-то своей затеи, был готов ко всему. В легкости его изъяснения, внешне столь беззаботного и непринужденного, сквозило поразительное обаяние, и, предшествуя обращению, казалось, предопределяло то, чего он только хотел или намеревался добиться. Подтекст этого воздействия следовало искать и во внешности молодого человека, рисунок лица которого и весь облик могли поспорить с самыми замечательными созданиями природы и составляют завидную примету тех, в ком формальное совершенство является продлением внутренних достоинств, заведомо исключая то, что в обычных условиях только и является точкой отсчета, откуда берет начало и куда возвращается всякое усилие. Отклонение от единого образца означает целенаправленность, но мало кому удается воплотить и уравновесить всю множественность целей завершенного создания, когда единство торжествует не в факте и числе, а в захватывающей гармонии своего целого значения. Этой способностью, рассеянной, но одинаково доступной для понимания каждого, мы и обязаны жизнеутверждающим источникам, оживляющим и питающим этот мир всеми проявлениями красоты, всею щедростью милосердия, всеми силами упований, всем могуществом великой и непреходящей любви.

Сомневаясь в чистосердечии молодого человека, не придавшего должного значения вопросу попутчика, нельзя, однако, было усомниться в том, что он понял всю многозначительность обращенных к нему слов, и если, намереваясь дать ответ, мог избегнуть упрека в беспечности, то лишь потому, что сам и подготовил и провел кульминацию этого вступления, как, порой, одно только слово, оброненное знатоком, обличает всю широту и полноту его познаний в том предмете, что, волей случая, оказался брошен на чашу весов возбужденного интереса. В манере поведения молодого человека правдивость, казалось, отступала перед привлекательностью, но и становилась более очевидной от этого. Он, как говорится, был настолько уверен в своих силах, что, готовясь к схватке, не давал себе даже труда присмотреться к сопернику, с которым собирался затеять увлекательную игру, или в строгой последовательности каких-то решений сразу поставить его перед свершившимся фактом.