Владимир Конаков – Последний роман (страница 6)

Миновав набережную, молодой человек круто свернул на прилегавшую к ней улицу, полого поднимавшуюся вверх и, по-минутно оглядываясь, словно не в силах оторваться от этого места, стал быстро подниматься по ней. То, что он испытывал и что казалось ему явственно-неопровержимым несколько мгновений назад, стало удаляться от него. Всемерность картины, смысл которой ускользал благодаря самой ее необъятнос-ти, обернулась вдруг тусклым светом фонарных огней и очертаниями давно знакомых предметов, подернутых туманным флером сумеречной пелены. Теперь он находился как бы на пьедестале и видел только схему того, где за минуту до этого блистало пламя и кипела жизнь, бурлили страсти и трепетала душа. С быстротою молнии рассеялся перед ним огненный мираж, успевший опалить душу, унеся ее в заоблачные выси и тут же возвратив обратно.

Однако фантастическое это преображение, преуготовленное тем возбуждением, в котором он находился, казалось даже не потрясло его. Соприкоснуться с потусторонним миром было как видно, менее непривычным для него, чем столкнуться с обыкновенной неожиданностью. Или он еще не осознал до конца, что произошло? Не могучая ли игра этих чудовищных сил была отпечатлена в облике молодого человека, выдержать которую рок сулил лишь титанам, не отсветы ли неба блистали в прекрасном его лике, делая бесстрашным перед грозной и неумолимой судьбой, которой он повелевал, дыша полной грудью. Казалось, чарующая безмятежность и титаническая борьба, для которых он был рожден, обретали в нем полное завершение, где умолкали последние противоречия, разбуженные силами грозного противоборства. Не способность ли все понять и постичь была олицетворением юноши, свободно пе-решагивающего через пропасти головокружительной глубины, над которыми парила его мысль и блистали окрыленные чув-ства? Не пресною ли казалась жалкая действительность в сравнении с этим вдохновенным лицом, постичь которое было так же трудно, как вступить в схватку с метеором? Величест-венным покоем и неистовством дышал его облик и ничто из них не могло восторжествовать над другим, перевесив чашу весов. Да и не было ли в нем чего-то, что завораживало взгляд и смиряло слово, притягивало и потрясало до глубины души, не изливал ли он невидимый свет, не светился ли огнем внут-реннего совершенства? Стремительностью и быстротой дыша-ли его движения, мгновенны были решения, о которых он даже не помышлял, но подспудную работу, происходившую в нем, при этом, можно было сравнить лишь с извержением вулкана. Словом, благодаря прихотливой игре случая и природы, под-чиненных своим законам, этот юноша, сравнимый лишь с гиб-ким и прекрасным стеблем, мог стать олицетворением всей жизни, и если к мерке живых существ можно было приложить простое сравнение, – на целый порядок оказался выше самых совершенных созданий.

Когда по простой случайности или в результате согласован-ных действий человеческое существо обретает преимущество и стойко отстаивает его, это все – несравнимо далеко от того, что несут и прозревают в себе наши подлинные свойства, бесконечно изощряющие привычное состояние. Непорочное и неизъяснимое благо, поселяющееся в душе ребенка на заре жизни – не суть ли этого поразительного явления, не горячие ли это лучи, не могучие ли и призывные усилия? Пусть содержательности не существует в чистом виде и борьба перекрывает то, что выковано на чистом огне, на неистовых ступенях его горения исчезают сомнения слабости, в борьбе могучих сторон всегда побеждает сила жизни, и сама смерть становится атрибутом ее торжества. Наблюдая подчас эту борьбу, поражаешься силам человека, но отпечатлеть ее образный строй и ход, – тут мало одного усилия и даже преодоление самого себя представляется лишь жалкой забавой в сравнении с бездной невероятных сосредоточений, необходимых для этого. Да и не зависит ли человеческая жизнь от истоков столь противоположных значений, что по существу исключает идеал в чистом виде, каким он видится взору? Не сверхъестественная ли сила может уравновесить признаки неба и земли и не является ли всякое совершенство отклонением от нормы? А если так, как приблизиться к желанному идеалу? Нет законченной аксиомы этой загадке, и если некое озарение, словно благодатный луч, овевает порой счастьем и наслаждением эту жизнь, то на горизонте уже появляются тучи, и, быть может, только дуновение этого загадочного и непостижимого двуединства слабым проблеском открывает перед нами тайный смысл неуловимо-при-хотливого и так быстро меняющегося бытия.

Выйдя из пологой низины набережной, молодой человек углубился в нескончаемый лабиринт длинных улиц. Безотчет-но отмеривал он шаги, словно мерные волны, усмирившие свой порыв в стремительном беге на огромном пространстве. Воодушевление его чувств сникло, воображение погасло, покрывшись налетом сумеречной тени, от неистовства, каким несколько минут назад дышал его облик, не осталось и следа. Работала одна мысль, высвечивая в сознании близлежащие предметы, с которыми у него невольно ассоциировались разные образы и видения. Одно вторило другому, и весь их монотонный строй сливался в глухой и нескончаемый поток давно надоевшего и опротивевшего движения. Он двигался почти механически, в тяжелой полудреме, ощущая ко всему, что окружало, смутную вражду и затаенную ненависть. Ничто не вторило здесь голосу желанных призывов, ни одно чувство не шевельнулось в нем, точно стена отрезала его от мира фантастических грез, где парила его душа и кипели страсти. Теперь, даже пожелав, он не мог вернуться под сень родного прибежища, где каждый вздох рождал ощущение счастья, где согласны хором звучали все силы, а жизнь, разливаясь плодоносным потоком, несла и дарила ликующее блаженство нескончаемого праздника бытия. Великая тайна совершила свой обряд так же быстро, как сместились стрелки часов и ничто уже не могло повернуть их обратно, как нельзя дважды испытать одного наслаждения, рисующего свой необъятный смысл в играх возносящего и обожествляющего его воображения.

Если бы какому-нибудь любителю подсчетов, взвешиваю-щему жизненные ценности на мерке точных аналитических ве-сов, пришло в голову сосчитать, сколько мгновений полноцен-ного счастья человек испытывает за свою жизнь, он, скорее всего, оказался бы в большом затруднении. Ничто так не относительно, как число, и ничто в большей степени не прибли-жается к смыслу абсолютного видения, нежели сокровенная суть человеческих переживаний. По той же причине связи иных людей можно уподобить настоящему знамению, ибо если в каждой жизни найдутся значимые вехи, то почему нельзя предположить всестороннего итога этого образного явления, завораживающего своей необъятной сутью. Мир преобража-ется по мании наших чувств не в меньшей степени, чем под действием сил природы, но разве упоительная ласка сол-нечного луча это, в конечном счете, не могучие ураганы?

II глава

Женщина, к которой заходил молодой человек и с которой его связывали прочные узы давней привязанности, зародив-шейся в его ранние годы, была от рождения наречена Марией и являлась единственной дочерью одного ученого мужа, отли-чавшегося железным характером, непостижимого упорного, упрямого и своенравного, какие, даже среди этого сословия, отмеченного рядом особых черт, встречаются не так часто, в отличие от матери – простой и скромной женщины, всецело посвятившей себя семье, которой, видя и прозревая в том открывшееся призвание, она отдала все свои силы и привязанности, претерпевшие в ней ту особую трансформацию, какая порождает исключительные эффекты и оказывается вполне допустимой в известных случаях, ибо в чем бы не проявлялось влияние обстоятельств на жизнь человека, предельность их все оправдывает. И точно, у таких родителей, толи в силу очевидного контраста, еще недостаточно изученного, или же по причинам необъяснимой идентичности, наблюдаемой в противоположных пристрастиях, встречаются прекрасные дети, если к тому же они получают правильное воспитание и необходимое для них развитие. Своеобразная обособленность, которая касается их, возвышая над внешним миром, и, как следствие – обостренное восприятие, родительская тирания одного из супругов, перемешенная с ханжескими заблуждениями о своей роли в семье, по-особому благоприятная для ранних лет, если исходит не от матери и не превышает допустимых норм, – все способствует этому развитию. Контраст, как и обособленность – спутники идеи, торжествующей на первых и последних порах человеческой жизни.

Рано приобщившись к книгам, живо затронувшим ее вооб-ражение, юная Мария, будучи в отроческом возрасте, разбу-дившем в ней первые желания и неизведанные чувства, была подхвачена ветреной средой своих сверстников, совершающих первые шаги в общей системе современного образования – образования, кстати, совершенно одностороннего – и подошла к поре своего совершеннолетия довольно зрелой, весьма развитой и… достаточно наивной. Но уже в эти годы в ней угадывалось скрытое, но тем сильнее поражающее внимательный взгляд, своеобразие. Несмотря на детскую резвость и непосредственность движений, в манерах прелестной девочки сквозила та непостижимая грация, какая в полной мере бывает присуща только безукоризненным в физическом отношении натурам: каждое их движение величественно, одухотворено, отточено. Непорочная чистота, коей так и дышат благородные создания в юном возрасте, оттенялась в ней беломраморной кожей, что подчеркивало и без того совершенные пропорции фигуры и лица, в выражениях которого читались признаки исключительных свойств и больших дарований.