Владимир Конаков – Последний роман (страница 5)

Придав своим словам явно насмешливый оттенок, он при-поднял чашку, отхлебнул из нее и, любуясь ею со стороны, воскликнул:

– До чего красива!

Он повертел ее, осмотрел с разных сторон, сделал такое движение, будто хотел определить ее вес и, продолжая дура-читься, поднес к уху, словно прислушиваясь к ней.

– Впрочем, что я говорю, – заключил он, ставя ее на место, – чашка, как чашка.

В бесподобии жеста, с каким он это сделал, было столько изящества, весомой значимости и безупречного такта, что покоренная им женщина только слабо улыбнулась.

– Я хотел сказать, что она несколько легковесна, – прибавил он, перехватив ее взгляд, – а красота любит фундаменталь-ность.

– Да, да, я тебя поняла, – безучастно ответила она, и легкая грусть коснулась ее лица, покрыв налетом печали, который она тут же попыталась отогнать, принужденно улыбнувшись.

Завидев это, молодой человек потупил взор, пытаясь проникнуть в смысл этой сцены, и на минуту задумался. Безыскусственная сдержанность, рождающая деликатность и свойственная молодости, чуждой расчету, была, казалось, присуща ему органически и исходила из глубины внутренней способности, вскрывающей тайный смысл вещей, имеющих одну и ту же причину, которую выдающийся человек носит в себе непроизвольно и прозревает постоянно, а поэтому мирится со всем от носительно, отступая лишь перед неизбежным. Не веря ни во что и готовый во все поверить, он в обычных делах избирает золотую середину и с беспечной улыбкой, скрывающей тысячи невысказанных мыслей, скользит по зыбкой поверхности этой рутины, провожая ее равнодушным взглядом, полным если не презрения, то откровенного безразличия и насмешки. Прибегнув к невинному виду, какой умеет напустить на себя кающийся грешник и простодушному тону, каким можно оправдать все, вплоть до преступления, ибо такая манера роднит совершенное с неведением, он окинул женщину неизъяснимым по своей глубине взглядом, заставившим ее опустить взор, и неожиданно спросил:

– Скажите, как вы собираетесь проводить праздники?

Эта премена блюд, если позволительно так назвать переход от одной словесной темы к другой, произошла настолько стремительно, насколько, видно, и была рассчитана с тем, чтобы оказаться только замеченной.

– Праздники? – повторила она, отрешаясь от раздумья. – Ах да, я,… то есть мы устраиваем в этот раз вечер. Вы с Верой должны обязательно быть.

По тому, как это было сказано, можно было заключить, что решение давно созрело в ее сознании, но неожиданный вопрос застал ее врасплох.

– О, мы обязательно будем! – уверил он. – Значит, вы устраиваете шабаш?

– Будет два-три человека, не больше.

– Кстати, как поживает Зинаида Павловна Обруцкая, вы с ней видитесь?

Последняя фраза была сказана им лишком быстро и выдавала тайное волнение. Настороженная печаль, в чем-то сходственная недоумению, промелькнула в ее лице; на какое-то мгно-вение она замерла, словно ей пришлось столкнуться с тем, чего она никак не ожидала, но внимательно посмотрев на него, тут же ответила:

– Муж ее сильно болен; она только что вернулась из краевого центра, где он находится, и скоро будет переведен сюда.

Поняв, что выдал себя и надо ловко отступить, молодой че-ловек поспешил перейти на манерный тон, заговорив о другом; самая искусная танцовщица, делающая изящный пируэт, что-бы ускользнуть из объятий настойчивого любовника, не про-явила бы большей гибкости; затем встал, подошел к книжному шкафу, пролистал несколько книг и, взяв одну из них, возвратился с нею обратно, действуя с той стремительностью, отрешиться от которой значило для него испортить всю сцену.

– Ты уже уходишь?

– Да, пора.

– До праздников еще неделя. Зайдешь?

– С удовольствием. Буду рад. Сегодня Верочке дам взбучку и накажу заходить к вам, – прибавил он, принужденно улыба-ясь. – Она часто говорит мне о вас. Угадайте, что? Вы для нее… идеал, да и для меня тоже.

И чтобы избежать ее ответа он быстро скрылся в передней, где, накинув пальто, в видимой нерешительности остановился у прохода, оказавшись в том же положении, что и некоторое время назад. Однако чувства, которые он теперь испытывал, были совсем другими. Это было уродливое подобие того, что волновало его совсем недавно, безжизненный костяк некогда блестящей материи, зола, пепел, прах, нечто неподвижное и неощутимое, чему, как и пустоте, нет названия. Да он и не признал бы за собой никаких чувств.

Вечерний холод ударил в лицо. Запах дождя, поражающий в первые мгновения, опьянял. Казалось, каждый упавший лист источал удивительный аромат. С наслаждением вдыхал он бурные порывы ветра, приносимые с реки, беспечно отдав-шись во власть стихии, словно видел в ней желанное и родное прибежище. Могучее чувство, помимо воли, само овладело им; казалось, что все ощущения плодоносно вторят этому ликую-щему экстазу, сливаясь в бешеном вихре упоительного полета. Молодой человек быстро шагал вдоль реки, он желал слить свои шаги с ветром, он хотел вдохнуть весь воздух, он стремился преодолеть стесняющие путы и вырваться из оков телесной оболочки. Охваченный трепетной силой, он уносился все дальше, пронзая тучи и рассекая пространство; он был весь частью природы в это мгновение, ее подобием, ей самой!

Странное это чувство – быть слитым с природой! Вы слов-но плывете на огромной волне, крепнете ее твердью, проноси-тесь бурями, блещете солнечными лучами, вы подчинены ей, она – вам; вы маг, волшебник; с той же легкостью, с какой она выбрасывает из своих недр огромные валуны, вы сдвигаете и раздвигаете горы, под стать орлу, уноситесь в небеса, а если вам наскучит мир этой образности, предаетесь чудесной отре-шенности, где в волшебной истоме гаснут, исчезая, последние желания и чарующий сон, по мановению незримой руки, уно-сит вас в бескрайние дали.

Предчувствие этого сверхъестественного блаженства, для которого вещественный мир является первой ступенью, повер-гает людей, наделенных утонченным восприятием, в состояние громадного возбуждения, столь же же целительного, сколь губительного. Находясь в своего рода экстазе, они опираются на мощные создания своего воображения, строя заново и низвергая, возвеличивая и уничтожая. Сладостные разливы, наполняющие блаженством, превращаются в бури неведомой силы, готовые все сокрушить на своем пути, как разбушевавшаяся стихия, выйдя из берегов, сметает поставленные препоны. Они рвутся и мечутся, им всегда мало отпущенного пространства, в котором они заключены; не замечая мелочей, поднятые таинственной силой до небывалых высот, эти чародеи собственной волей являют воистину величественное зрелище Творения; все глубины и высоты сообщаются здесь с бесконечностью, все исполнено тайного смысла и значения. Ум, которого касаются взволнованные чувства, становится дальнозорок, стремительная интуиция превосходит привычное напряжение, спеша охватить и заполнить собой весь мир, и если обычное действие требует устойчивых условий для своего проявления, ясновидению нужны исполинские игры чувств.

В длинной череде видений, что под стать огненному вихрю, проносились перед взором молодого человека, он угадывал и прорицал призрачный смысл грядущего. Поразительное видо-изменение одной и той же субстанции сделало для него яв-ственой и логически неопровержимой эту образную игру, чу-довищные размеры и накал которой, казалось, пожирали в себе всякую способность. С трепетом улавливал он эти вещие отго-лоски, доносившиеся из бездны, и они внушали ужас. Точно в раскаленном жерле перед ним сверкала огненная пучина, каж-дый вздох которой был красноречивей тысячи взглядов. Что-то родственное ему было в этой стихии, что-то тягостное и не-умолимое угнетало его. Быть может, противоборство двух на-чал, бессознательно ощутимое нами даже в порывах счастья, нашло здесь последний приют и прозвучало досадным дис-сонансом, или его взгляд, устремленный вдаль, не мог преодо-леть устрашающей толщи будущего, так или иначе, но в его сознании эта минута проложила глубочайший след, осветив все, с чем он впоследствии сталкивался светом новых чувств и желаний, заблиставших дотоле неведомыми гранями, обнажив-шими тайный смысл вещей, сливших воедино ход ничем не связанных событий, – так порой далекое и туманное видение, призванное к жизни негасимой силой воспоминаний, обнажает пред нами черты давно забытого существа, с коим волей судьбы мы были когда-то связаны и значение которого осознаем только теперь.

Переплетенная ткань, где сила торжествовала над образом, воплотилась в игре столь причудливой и глубокой, что, пере-растая себя, открывала перед ним вечный свой смысл, за порогом которого время переставало существовать. Словно вбитые в эту твердь, сверкнув на мгновение своим вещим знаком, в ней исчезали его атрибуты: прошлое, настоящее и будущее и, как в эквиваленте неделимой силы, представали в торжестве своего полного облачения. Ни один образ не мог обрести места в этом огненном смерче, нарастающая мощь которого про-низывала и растворяла в себе все: неистовые вихри исчезали, как дым, силы взвивались и плавились, промелькнув в образе той идеи, которой они служили, они рушились и сминались, поглощенные субстанцией светозарного тока, которой были порождены. В борьбе безмерных стихий властно нарастало крещендо единой цели, несущее стремительное преображение со всех сторон. Взвинченные и потрясенные свергались миры, опрокидывывались препятствия, с быстротой молнии грозный пламень уносил их причудливые значения, высвеченные слабым покрывалом сознания, над которым торжествовала воля неведомого. Словно вечный символ, устремивший в бег беспредельную ткань Вселенной, в громадном и сверкающем ореоле сиял венценосный дух. Сотни тысяч миров, самосущно вторивших великому вихрю, устилали его дыхание; как разверстая длань всетворящей воли они сходились и расходились в обрамлении вселенских сил, умаленная мощь которых неслась в бесконечность. Безмерность урагана захватила молодого человека; в последнем порыве сознания, еще осязая тяжелое наваждение земных чар, он вдруг уловил разгадку стремительно исчезавшего бытия, блеснувшего перед ним фантастическим перлом вечного своего образа, осиянного пламенем и огнем. И вот узрев это торжество творца и его творения, и прочтя его, он вдруг невольно перенес его на цепь простых образов и картин, представших перед ним целым смыслом первозданного своего значения. Эта невиданная разгадка, пред которой, замирая, трепетала душа, явила себя столь разительно и значимо, будто вершилась сама собой и если, следуя логике одного мгновения, вершащего многоликое наваждение всех времен, ее в эту минуту можно было вопросить о главном – все отверзлось бы и сгорело в ее вечном огне.