Владимир Конаков – Последний роман (страница 4)

– Вот как? – живо откликнулся он, продлевая начатую игру, которая если и не была разделена, то понята ей в полной мере. – А ведь нам необходимы эти измены! От скуки нет спасения и мы в избытке отдаем дань собственным несовершенствам. Даже люди с умом, а таких сейчас нет, морочат друг друга. А что прикажите? Я, признаюсь, только из деликатности не стал еще эгоистом, да и то уж срываюсь.

– Ты даже не выполняешь своих обещаний, – подтвердила она его слова. – Кстати, как Вера? Вы не были у меня уже месяц.

В равнодушном пожатии его плеч было что-то неотрази-мое; казалось для него нет и не может существовать таких вопросов, как для знатока не существует погрешности, однако заметив ее вопрошающий взгляд, которого она не отвратила в сторону, словно настаивая на том, что имело для нее большое значение, тут же ответил:

– О, чудесно! Мы с ней весело проводим время. Недавно вот были в деревне. Вы знаете, я питаю к тем местам особые чувства, но в последний раз еле выдержал. Все нагоняет на меня там ужасную скуку; я бегу, как от упрека, от того, что останавливает мысль, сосредотачивает внимание, и…не могу обойтись без этого; от суеты устаю и становлюсь раздражительным, жизнь тяну, как лямку, она не тяжела, да ведь все равно. Хоть бы вы уж меня, бедного крестьянина, утешили, а то вовсе житья не стало.

И как бы подводя итог наигранному своему огорчению, в котором отразилось поразительное умение гибко изворачиваться и обходить острые углы, сказал, беря чашку и смакуя крепкий напиток:

– Чудесный кофе! После этих общепитов у меня голова идет кругом от таких вещей. Вот начну, вопреки вашим упрекам, ходить к вам часто, смотрите, отбоя не будет.

Его речь, полная очаровательной непринужденности и певу-чих оттенков, обладала универсальной гибкостью интонацион-ной игры, слитой воедино с содержанием, возвышавшем ее до уровня откровенного излияния, способного удовлетворить или, если угодно, обвести вокруг пальца самый требовательный и взыскательный интерес. Казалось, он мог сказать все и в то же время – ничего, обладая непостижимым даром, признающим лишь собственное красноречие, готовое смеяться и грустить в любой      интерпретации на выбор, серьезного и легкомысленно-го одновременно, изящного, легкого, обворожительного, взме-тающего вверх огненный вихрь несдержанных откровений и хитро стелящегося по земле, поразительного и чудесного, спо-собного потрясти, как удар грома, и обласкать мелодичными разливами пленительных песнопений, льющего безудержный смех и звучащего, как пророческая анафема, – словом такого, каким и должно быть подлинное красноречие, сплетающее в прекрасную форму и обращающее в блистательный источник бесконечные сокровища сердца и ума. Мало кому удается схватить этот гений на лету и управлять им без видимого напряжения, ведь даже доведенная до предела способность лишь односторонне приближает, позволяя прикоснуться к нему, зато и неудержимо влечет, изливая магнетический жар, когда в монолитной и отточенной форме вырастает до необозримых размеров, плодотворно сея и победоносно верша то, что несут и прозревают в себе наши окрыленные чувства.

По испытывающему и проникновенному взгляду женщины, который сопровождала грустная улыбка, молодой человек по-нял, что скрытый смысл его слов не остался для нее в тайне, и как бы признавая должной эту глубочайшую проницатель-ность, он невольно задумался и отвратил взор.

– Ну это не страшно и едва ли сбудется, – сказала она. – Нынешняя молодежь, желая быть уважаемой, сама никого не уважает.

Выскажись он начистоту, сделай открытый жест, бросив-шись на колени и объяснившись ей в своей бурной и кипучей любви, он, вероятно, был бы менее понят ею, чем теперь, ког-да, изъясняясь одними намеками, был все же понимаем и по-ощряем ей с полуслова. Непостижимая сила глубочайшего от-кровения, для которой произносимые ими слова служили сла-бой и ненадежной оболочкой, словно реяла и сияла над ними и, как неведомо растворенный эликсир, ширила и питала собой каждое проявление. Не будь этой помехи, которую они воздви-гали так же старательно и усердно, как мы всегда умеем обста-вить свои самые призрачные намерения, огонь любви соединил бы их так же естественно и свободно, как естественно распус-кается цвет, и если это все же не могло произойти, то причину следовало искать в том положении, в каком оба они находи-лись, – скорее сложном, чем простом, скорее неопределенном, чем определившимся, быть может, затемненном превходящи-ми обстоятельствами, о которых в эту минуту они не желали говорить именно потому, что не могли от них отвлечься. Откровенность, с которой оба изливали свои чувства, такая пленительная и глубокая, была окрашена тонами печали, звучавшими в светлой мелодии их любви, как удар рассеянной ноты и, невольно пробегая всю гамму своих чувств, они содрога-лись этому призрачному вестнику расставания, заявлявшему о себе все настойчивей и неотвратимей, как упрямо нараста-ющий набат.

Скорее чувствуя, чем осознавая, что из рук его ускользает то, на что он уповал и что, несмотря на все старания, рушится единственная надежда, молодой человек предпринял послед-нее усилие, не желая отступить с поднятыми руками и сдать без боя, вероятно, давно и не по его воле проигранную пози-цию.

– Нынешняя молодежь несчастна, – сказал он, угадывая в ее словах затаенный упрек, и чувствуя себя в иносказательной ат-мосфере, как рыба в воде. – Она – жертва, только и всего, она – дело ваших рук.

– Вы теперь стали слишком требовательны.

– Мы теперь подчинены в высшей степени ограниченному движению, которое не оставляет нам свободы, – упрямо произ-нес он, – и если многие спешат списать на счет этого свою не-способность, это не значит, что в будущем им не придется ку-сать губы от досады и обременять себя утверждениями, дос-тойными привратников, – мол виновата молодежь. Расскажи-те-ка лучше мне, отставшему от жизни, о новостях, – прибавил он, пытаясь смягчить резкую прямоту своего ответа, в кото-ром, несмотря на его шутливость, сквозил непреклонный тон, свидетельствующий о сдержанном, хотя и с трудом подавляемом желании. – Даже в вашей обстановке я заметил перемены и, признаюсь, был поражен.

– Хвали, хвали! Где усердно хвалят, там всегда подвох, – отвечала она.

– В таком случае, я буду все порицать! – воскликнул он, разбуженный дружеским толчком оттого, что был так прекрас-но понят ею. – Вот она жизнь! Для торжества истины мы должны лгать против нее. Этот прием, кстати, блестяще ис-пользуют женщины. Они понимают, что без лжи была бы ужасная скука и ни за что не упустят козырей, которые дает им такая манера обставить свои дела.

– А для вас слова: «мы мужчины» являются первым и пос-ледним оправданием, – возразила она, смеясь. – Вы любите только себя и жертвовать не умеете.

Видя, как легко и быстро подхватывает она его игру, слов-но спеша с ним разделить ее, слыша чарующие интонации это-го голоса, молодой человек испытал нечто вроде смятения, за-ставившего на мгновение потускнеть воодушевленный порыв его чувств, будто его коснулись тайные сожаления и невольно для себя он в чем-то раскаивался, – так на чистом и ясном не-бе, мгновенно застилая его, появляется туманная пелена, несо-мая быстрым ветром, предвещая шквальную бурю и неисто-вую грозу. Предвидел ли он разлуку или сожалел о минувшем, о всех удавшихся и несбывшихся мечтах или, быть может, тай-ный голос, прозвучав грозным предзнаменованием, возвещал ему свою волю, так или иначе, но сердце его сильно сжалось, словно желая похоронить в себе звуки любимого голоса, прон-зившего его в ту минуту, когда оно не было защищено. В этот миг он испытал то, что чувствует каждое существо, когда про-зревает явственный смысл неотвратимого. То, что в другом могло быть вызвано лишь устрашающими раскатами грома и мрачным ликом приблизившейся беды, открылось ему в лег-ком дуновении, слабом эхе отзвучавшего слова и, невольно прочтя его, он содрогнулся и побледнел. Отвращенный его взор сверкнул странным блеском, уж не забытая ли слеза про-мчалась по нему, или это был только отблеск света?

Видели ли вы прострелянную на лету птицу, опаленное или замученное животное, принесенное в жертву невиданному бо-жеству, когда, казалось, самую суть живого порыва пронзает смертоносный удар, – вглядитесь в лицо этому несчастью, и если впечатление, сравнимое лишь с тем, как если бы у вас живьем выдирали внутренности, не отвратит вашего взора, вы – не человеческое существо и место вам в ряду либо моллюс-ков, либо титанов. От надежды, что блещет в живом порыве, до размеренного течения простерта больше, чем жизнь, и пус-кай одним нужен жесткий удар, чтобы испытать силу ее зако-нов, для других страшней всего укоризна.

– Что ж, – сказал молодой человек после некоторого молча-ния, ставя точку и подводя итог этой сцены, смысл которой стал понятен и ясен ему до конца, – нам нет оправдания, но вы всегда оправдаете нас. Если мы не имеем ничего, вы наделяете нас всем, отпускаете наши грехи, врачуете раны и, видя в этом единственный залог своей власти, потворствуете всем прихот-тям. Вами можно восхищаться, но восхищение, как все пылкие чувства, утомительно, поэтому лучше не восхищаться.