Владимир Конаков – Последний роман (страница 2)

Молодой человек снял пальто, мимоходом оправил волосы перед небольшим овальным зеркалом, висевшем на стене, и, испытывая чувство сладостно-безмятежного покоя, раздвинув портьеры, вошел в большую квадратную комнату, обставлен-ную просто, но с изяществом и вкусом, наполнявшими ее свежестью каких-то легких и радостных тонов. Мягкий свет заполнял собой все пространство комнаты, блистал радужными бликами в карнизах стен, разливался ласкающими потоками по ее убранству; живительная сила этого света словно парила в тончайшем эфире воздуха, пронизывая его золотыми лучами, проносилась ликующими вспышками, наполняла неведомым движением, множилась и видоизменялась в причудливой игре переливов. Подобно сиянию, сверкали голубовато-золотистые обои, прерываясь в нескольких местах цветочными драпировками, серебряные нити которых проблескивали наподобие молний. Не было такого уголка, куда бы не проникало это слитое воедино море света; его лучи исходили отовсюду, сливаясь в звучном напеве дивной мелодии, – мелодии светлой, чарующей и прекрасной, как заря, захватывавшей и потрясавшей душу, мелодии пьянящей и упивающей, как нектар, изумительной, волнующей и чудесной, с которой, однако, не сравнился бы никакой напев, как тусклый свет трепещущего огня или электрическая иллюминация не могли бы поспорить с завораживающей феерией солнечного заката. Было нечто пора-зительное и по-особому значимое в этом месте, попасть в которое значило оказаться в неком преддверье рая, неожиданно приоткрывшего завесу над своею тайной, скрывающую радость безбрежного веселья и целый мир несказанных восторгов.

Есть существенное отличие, проводимое обстоятельствами и судьбой во всех случаях, где бы это ни происходило и кого бы в конечном счете ни затрагивало. Суть его заключается в чер-те, очевидно разделяющей одухотворение и форму, благо и на-слаждение, действие и его способ. Никакими силами нельзя уничтожить эту своенравную и магическую препону, обуздать или подчинить своей прихоти. Словно благодать этот признак божественной воли нисходит в людскую юдоль, возвышаясь над свойствами, чтоб свести их к нулю, ибо если и в самом де-ле существует то, что повсюду вызывает зависть и поклонение, то не было еще такой меры, что могла увенчать собой вечность и постоянство. Ну а там, где душа не может расправить своих крыльев в полной мере, все если и возвышенно, все и ничтож-но.

Валентин – так звался молодой человек, появившийся в этом доме, как являются туда, куда мы бываем влекомы только по зову сердца и где находим для себя вечно новое и всегда во-зобновляющееся утешение, – был довольно высок, строен; правильные, слегка закругленные черты его лица с безукориз-ненным овалом, свободные движения и в особенности оболь-стительный взгляд темно-голубых глаз придавали этому юно-ше неотразимое очарование, сразу приковывая к нему общее внимание, где бы он ни оказался. То был воистину совершенный образец красоты, каким судьба отмечает избранные натуры, наделяя их, несмотря на внешние различия, единой силой внутреннего превосходства, чтобы уже в зримом виде – самом неустойчивом и непостоянном из того, что есть на земле, отпечатлеть вдохновенный образ торжества вечного и несокрушимого начала – цели, заключающей в себе все перевоплощения живых существ! Эта могущественная и живительная сила, разбивающая телесную оболочку и преобразующая внешний облик, становится бесконечно привлекательной, пленительной и глубокой, когда к тому же сочетается с совершенной формой, получая в необъяснимой этой всецелости столь простое и точное свое отображение, что делает бессмысленным всякое описание и анализ, умолкающими при виде гармонического единства и с виновато-смиренным видом уступающими ему дорогу. Исключительный случай, не знающий преград, не ведающий свойств, вершащий от своего имени и предвосхищающий все случайности! Воистину возвышающая суть творения подчас столь близко приближается к нам, что мы перестаем замечать ее, а когда прозреваем и в страстном порыве протягиваем навстречу к ней руки, она смеется и ускользает, точно легкокрылый сильф, сладостно маня своей загадочной улыбкой и пленяя обворожительной грацией, как бы сулящей все радости неземного блаженства и втайне взлелеянных грез.

Сколько волшебства таит в себе окрыляющая способность этой сути, как бесконечны ее изгибы, сладостен и прекрасен полет! Касаясь земли и паря в небесах, она все овевает чу-додейственным пламенем, затрагивает все струны, трепетно отзывается в сердцах. Ничто не может противостоять этим неизреченным восторгам естества, где исчезают сомнения, где бурно ликует радость, а чувства идут от сердца к сердцу с той же легкостью, с какой изливаются лучи света, чтобы заполнить собой весь мир. Да, есть чувства, перед которыми все умолкает, силы раскованные и огромные, точно огненный смерч, где способности и улыбка, слитые воедино, вдруг являют себя в ощутимом начале, отверзая бездны животворной любви! Нескончаемые, немеркнущие, негасимые откровения, разливы, поражающие своей необъятностью, где все становится допустимо, все предрешается и утопает в потоках упоенного торжества. Здесь вырастают идеи, множатся замыслы, создаются поэмы, здесь восторг становится как бы присущим явлением, краски приобретают четкость и музыкальность, события выстраиваются в стройные ряды; здесь веет свежестью и бальзамом, точно духом гор, здесь блещет первозданное чарование и царит первородный дух. Здесь надо всем простерт знак благоволения, здесь внутренний голос говорит более внятно, а чувство единения исполнено ангельской умиленности. Вообразите слитый воедино оркестр, подиненный идеальному существу; прислушайтесь к мелодиям, которые он изливает, – вы растворитесь в нем! Разве природа не говорит с нами на языке этого оркестра, не завораживает, не манит своей восхитительной гре-зой? В зримом своем истоке она предстает столь же убедительной и желанной, как и в тайнах невидимого движения, очаровывая перламутрами нежных оттенков и выливая потоки светящей души.

Когда бы усилие, необходимое для объяснения многообраз-ных сторон действительности, обращаясь в универсальный талисман, могло послужить отправной точкой истине, слож-ность вопроса оказалась бы исчерпанной. Непроизвольность, превосходящая усилие, или усилие, становящееся непроиз-вольным, – этот, в принципе, чистый переброс феноменов – вот что лежит в основе формообразования, содержательная идентичность которого рушится в приполярных областях, а на середине проявляет себя лишь в полсилы. Проводил ли кто-ни-будь параллель между безднами столь далеких, хотя и сосед-ствующих значений, где привычное понятие не дает результа-та, а манипуляция становится бессмысленным штампом? Эта непрерывная трансформация, воспроизводящая саму себя, и есть, вероятно, тот вечный двигатель, корни которого можно объяснять и изыскивать бесконечно. Ведь даже объемля все, невозможно выйти за пределы одной системы, чтобы в промежутке множества их властвовать, как причинность. Где уни-версальная мера этого грандиозного наваждения, заставля-ющая биться в унисон столько сердец, непрестанно борющих-ся друг с другом, но во имя одной цели? Есть ли трудность сверхмеры? А если так, чем тогда становится человеческое усилие? А, может, мера – это обыкновенная последователь-ность? Когда бы непроизвольность чувствования можно было уравнять с ходом времени, разрешилась бы великая загадка, для которой еще не выдумано названия, расставлять же вехи в промежутках этого спектакля в вечном поиске идеалов своей души – тут, как говорится, необъятное поле открыто для всех,… разумеется, по согласованию с тем дядей, для которого всякое усилие – замечательный привесок к точно взвешенному итогу, действующему наподобие универсального растворителя: что ни положи, все окажется каплей в море.

Молодой человек повалился в кресло, стоявшее у стены, словно был утомлен тем, что звучало теперь в его сознании, как диссонанс давно прошедшего и ненужного, придвинул к себе небольшой стол, стоявший рядом, взял с него журнал и небрежно пролистав несколько страниц, бросил его обратно, не желая вникать в содержание, потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Какое блаженство!» – подумал он. Эта мысль пронеслась в его сознании, подобно сладчайшему отголоску от давно забы-тых ощущений, связывавших его с этим местом каким-то не-простым и таинственным влиянием, нередко оживляющем в сознании целые бездны прочувствованного и передуманного, стоит только обратиться к тому, что так или иначе воплощает для нас заветный смысл бытия, неизменно сопутствующий человеку во всех испытаниях и невзгодах жизни. – «Да, но в последнее время она стала холодней ко мне». – Улыбка пробежала по его лицу. Он открыл глаза и медленным взором обвел комнату, не задерживая взгляда ни на одном из предметов, терявших свои очертания в мареве ликующей атмосферы и воспринимавшихся им в виде целой и нераздельной картины. – «А ведь я давно здесь не был…Новая литография на стене! И прямо к месту!»

Взгляд его оживился, он встал, подошел к изображению и залюбовался чудесным пейзажем, переданным с мастерской простотой, пленившем его неопределимой схожестью с тем, что создавалось образным строем всей обстановки этого места. Это непроизвольное сравнение, где ощущение вторило смут-ной идее, брезжущей, как неясный свет, заставило его на мгно-вение оцепенеть, пригвоздив к месту в позе чем-то напоминав-шей позу невольной задумчивости, в которой он теперь стоял, устремив невидящий взгляд в одну точку, и которую ни с чем нельзя спутать, ибо находясь во власти силы, ее порождающей, мы перестаем замечать все вокруг.