Владимир Конаков – Последний роман (страница 1)
Владимир Конаков
Последний роман
22/02/2026 Осенним хмурым вечером по безлюдной улице города Н. шел молодой человек. Низко надвинув шляпу, подняв воротник пальто и глядя себе под ноги, он, казалось, был удручен какими-то мыслями. Пройдя бульвар и выйдя на небольшую узкую улочку, наклонно ведущую к реке, он невольно расслабился и поднял голову.
Есть в улицах всякого города, особенно старых застройках, неуловимый почерк своеобразия. Многообразные здания, в уб-ранстве которых отразились все моды архитектурного искус-ства прошлых лет, поражают воображение, останавливают ли-хорадочную мысль, зачаровывают своим спокойствием. Все, даже вещи, несут в себе дух, которым порождены. Одни карти-ны прочно коренятся в сознании, другие его не трогают. Ста-рина – это слово дышит величием, открывает необъятный про-стор фантазии, наполняет грезами и мечтами, пробуждает вос-поминания, оно – скорее мысль, чем материальное воплоще-ние, но и в зримых образах оставляет только вечные символы. Кто не стремится к полюбившимся местам, у кого нет завет-ных уголков, в чем-то всегда более близких настроениям ду-ши – непостижимой тайне своеобразия всякой натуры? Да и не встречаем ли мы предметы, предназначенные только для нас, свое урочище и очаг, не воплощаем ли магии этого незыблемо-го единства, которое, как отточенное движение длани, увлека-ет за собой тайнами вечной гармонии, наполняя эту жизнь светлым упованием радости и ликующего довольства.
Есть что-то бесконечно тоскливое и сумбурное в нагромож-дении современных, однообразных огромных зданий, которые располагаются по законам симметрии, но впечатление от этого не меняется. Они голы и продолжительны, как казарма, мрач-ны, как порождение, лишенное жизненных соков, унылы, как необходимость. Они подобны пустоте, готовой проглотить жи-вые души. Обжить их невозможно, внести в целом уют нельзя. Напротив, небольшие деревянные строения, повергаемые в презрение современностью, являют поэтический вид самых разнообразных образов и картин. С небольшими каменными ступеньками, в виде крыльца, под железным навесом, укра-шенным ажурными переплетениями, с узкими, но массивными входными дверьми, ветхими старыми оградами, опоясываю-щими прилегающий двор, застройками на нем и немногочис-ленной растительностью, – они радуют и пленяют. Сколько подчас волшебного очарования таят в себе эти безмолвные свидетели прошлого, затененные ветвями больших деревьев, подернутые живописными красками времени, полные невиди-мой, но упоительной жизнью, слитой с природой, сообщающей им нечто осязаемое, зримое и спокойное. Не воплощают ли эти непритязательные создания, опоэтизированные временем, на-ложившем на них свой неповторимый отпечаток, мечты о че-ловеческом счастье, которое бежит прочь от хаоса бездушных творений, но так естественно находит себе приют под сенью шумящей листвы.
Войдя в проход кирпичной арки, ведущей во двор двухэтаж-ного дома, находившегося в самом конце улицы, молодой че-ловек дернул входную дверь и по деревянной лестнице быстро вбежал на второй этаж. На секунду он остановился в нереши-тельности, разглядывая в тусклом свете небольшой люстры, висевшей высоко вверху, очертания знакомой ему во всех под-робностях двери; он окинул ее пытливым взглядом сверху до низу, словно пытаясь проникнуть в смысл и значение, которые она за собой скрывала, как скрывает их всякая дверь, наполняя мертвое здание жизнью и трепетом и сообщая ему нечто похо-жее на живое существо, и, с минуту помедлив, резким движе-нием позвонил. Сосредоточенность ожидания, во власти кото-рой он внезапно оказался, погрузила его в состояние томитель-но-напряженных предчувствий, отдало во власть фантасмого-рических видений и химер, заслонивших от него все впе-чатления бытия, оставшегося теперь где-то позади, отделен-ного невидимой стеной, подернутого колеблющимся флером, который постепенно сгущаясь и обступая его со всех сторон, обращался в сплошной и непроницаемый туман. Напряженно вслушиваясь он вдруг уловил неясный звук, исходивший из глубины; в то же время сладостное волнение охватило его, устремив навстречу неведомой цели, готовой уже раскрыться, но еще медлившей преодолеть последнюю черту. Наконец послышались шаги, они приблизились, и дверь отворилась.
Самое поэтическое видение, в образе женщины средних лет, облик которой свидетельствовал о чарующих глубинах внут-ренней гармонии и о каком-то необъяснимом соответствии этому покоряющему единству всей ее внешности, предстало его взорам. В самом ее появлении было нечто фантастическое и, вместе с тем, реальное. Словно сказочный образ в легком полумраке явилась она перед ним, озаренная нимбом света, ко-торый, падая из-за ее спины, сверкал отсветами в темно-русых волосах, гладко убранных в незатейливой прическе, выделяв-ших прекрасные очертания на редкость красивого лба. Простое платье, облегавшее ее стан, свидетельствовало о пленительной завершенности всех форм, сообщавшей ей что-то воздушное и вместе с тем величественное; в ее осанке угадывалась покоря-ющая сила, движения были спокойны и грациозны. В скульп-турной неподвижности ее позы можно было прочесть стреми-тельное движение и силу, словно выраставших одно из друго-го, непостижимую, восхитительную игру всего облика и тела, которая сразу очаровывала взгляд, когда сознание еще молчало. Невозможно было объяснить это впечатление, возникавшее непроизвольно, но, по-видимому, высшая сила красоты, отпе-чатленная для женщины в вечно живом и изменчивом кодексе: нравиться и пленять, – была чем-то столь естественным и при-сущим ей, что проистекала сама собой, как однажды усвоенное движение входит в плоть и кровь утвержденного и привитого навыка. Не совершая над собой усилий, она парила на той вы-соте, куда с трудом проникал вожделенный взгляд, вечно алчу-щий пищи недостижимого совершенства, и, если по каким-то признакам этой жизни или благодаря непредсказуемым откро-вениям, мы могли бы разделять в ней свойства небесного и земного, все они нашли бы в ней свое полное и блестящее за-вершение.
Пленительная улыбка озарила лицо незнакомки при виде гостя, визит которого, по всему, оказался для нее неожидан-ным, но, как при всякой желанной встрече, исподволь сопутст-вующей нашему сознанию, радость погасила недоумение, не успевшее даже проявиться. Казалось, она хотела видеть его и видела, заранее зная что желания ее будут предупреждены. В прекрасной ее улыбке, просиявшей, будто солнце, сверкнула уверенность, в которой не было и следа сомнения; тайная ее сила торжествовала в образе этого явления так же уверенно и свободно, как луч солнца, пронзая тьму, торжествует над миром. Все дышало в ней дивной прелестью, светилось внутренним светом, полыхало страстным огнем, все говорило сердцу и уму, вторило сокровенным чувствам и тайным помыслам, все влекло, обольщало, завораживало, – как ожившая чарующая поэма, вставшая из глубин подсознания, засверкав феерией невиданных и чудесных свойств. Пожелай она в эту минуту невозможного, – и желания ее бы осуществи-лись, следуя одной только мысли, скрытой или едва брезжущей из под полуопущенных век, ибо вся она была в эту минуту олицетворенным желанием, чудесной грезой, прекрасной мечтой; вся она говорила, источала, несла, смеялась, вся она, – безмолвная, но красноречивая, явственная и непостижимая, близкая и неведомая, как звезда, как горячий и животворный свет, упавший с небес, чтобы, воскрешая жизнь, озарить все вокруг сладостным и волшебным сиянием. Мгновение, когда взгляд молодого человека, как бы скользя по незнакомке, пересекся с ее взглядом, сверкнуло перед ним огненным вихрем, пронзило тысячью стрел, самых неистовых, разительных и неотвратимых, и хотя он ждал и, возможно, настраивал себя на эту встречу, но так и не смог преступить черты олицетворен-ной надежды, блеснувшей перед ним фантастическим перлом почти сказочного видения. Метеор не промчался бы быстрее по темному небу, чем пронеслась эта сцена, подобная тем видениям, что навсегда оставляют в сознании неизгладимый след, к которому потом устремляются наши воспоминания, как бы спеша окружить ореолом благоговейного почитания эти редкостные мгновения, когда в порыве неудержимого восторга нам вдруг удается оторваться от земли, опочив в блаженной истоме восхитительного и неповторимого наслаждения.
Намереваясь пройти в другую комнату, незнакомка на ка-кую-то долю секунды задержалась у прохода, затем порывисто обернулась в его сторону и произнесла:
– Проходи. Я сейчас.
И так же, как появилась, она вдруг упорхнула, исчезла, скрылась, будто и впрямь была только сказочным видением, упоительным и прекрасным, как оживший и чарующий сон.
Ничто, быть может, с большей силой не открывает перед на-ми тайный смысл бытия, нежели первые и, еще ничем не за-мутненные, мгновения встречи. Не вскрывают ли они того, что под силу одной случайности, но не простираются ли дальше нее? Не вспышка ли это молнии, освещающая всю бездну, не тайный ли голос, раздавшийся из тьмы, не явственное ли предзнаменование? Потом в силу вступает наваждение, где изменчивая иллюзия разрастается и дробится, как искромсанный поток бытия, но в первое мгновение на чашу весов бросается само прорицание, возвещая высшую волю провидения. Что это, вещий урок или коварно отдернутый занавес, нить Ариадны или хитрая западня, выход это или вход, а может – все расстояние? Жизнь, сжатая в точку, – это и величественно и ужасно, как тайна рождения и смерти, однако нет ли в ней чего-то, что, под стать расставленным вехам, заранее указует путь по туманному и неясному лабиринту? Не предсказывает ли он цели будущего, не рассеивает ли иллюзии, прежде чем отдать в ее власть, не сулит ли за каждым из своих поворотов вожделенно и приветливо блеснувшего счастья? Да, вот он, миг удачи, ловите его, хватайте, тут же, немедленно, сейчас, не раздумывая, не размышляя, в спорах с собой, с судьбой, все утратив, – начните сначала, а приобретши – попробуйте все отдать. Уподобьтесь своей судьбе, подчинив тело жесткой воле, а волю смягчив милой и красочной гаммой чувств, не мешкайте, не стойте на одном месте, но и не спешите, раздумывая о вещах серьезных. Уподобьтесь Нерону или гладиатору, Цезарю или богу, станьте наконец просто собой, – все промчится цепью быстрых видений, промелькнет, как в калейдоскопе, сбудется и сведется к простому виду, как единственному числу. Уж если одним мгновением мы искупаем все понесенные невзгоды, как бы оправдывая этим то, что пройдено и пережито, то почему, уверовав в целительный бальзам счастья, не предположить логической последовательности этого и в самом событии? Объяснение происходящего – свойство больших умов. Уж не пристальный ли взгляд открывает им то, что несет в себе благодатная раскованность наших чувств? Не питают ли эти стороны взаимного тока, и нет ли в них того, что переплетает и роднит нас еще до момента рождения? Посмотрите, начало и конец строго связаны, примирение же по силам всему.