Владимир Конаков – Последний роман (страница 17)
В манере поведения молодого человека, производившей странное впечатление, было столько же фальши, сколько ис-кренности, но быстрота и напор, характерные для движений, исполненных страсти, почти исключали сомнения в его прав-дивости, ведь зачастую для этого не надо ничего, кроме вы-казанной готовности. Хотел он или нет обмануть молодую же-ну, преследуя третьи цели, он поступал так скорее по наитию, полагая более важным для себя блеснуть совершенным исполнением, чем соблюсти приличия, польстить или же, наоборот, оскорбить чьи-то намерения. Требования высшего порядка были причиной его поступков в той мере, в какой обязанности и долг – основой совместного проживания. Однако, если одно из них – это предмет для постоянных атак и споров, другое отстоит настолько дальше, что порой его не удается даже рас-смотреть, а когда, по прошествии времени, сознание подска-зывает нам разгадку, она лишь усиливает оскорбительную для нас в этом случае правоту.
И точно, если подобные сцены редко или, по крайней мере, не часто разыгрываются мужчинами – им просто нечего скры-вать, опасаясь своих грехов, коих от них требуют жены и любовницы, в качестве гарантии укрепления своей власти, – то для женщины подобная ложь или, если угодно, гений ее задат-ков в некотором роде – основа существования, отталкиваясь от которой она постоянно упражняет свои способности и, в конце концов, так начинает замешивать тесто, что уже ничего не поймешь, где там черная мука, а где белая, – все смешалось, переплелось, передвинулось; махнешь рукой и начинаешь есть эти пышки, приправленные такими ужимками и выкрутасами, что порой не замечаешь и самого вкуса: поддельные они кажутся вкуснее настоящих. Кто постоянно стоит у плиты, тот приобретает и сноровку. Впрочем, если обязанность женщины состоит в том, чтобы кормить обедами мужчину, то в приго-товлении высших блюд шансы ее выравниваются и даже упа-дают. Когда от простой кормежки переходят к деликатесам, роль начинают играть нюансы и настоящих знатоков так же трудно провести, как упитанной собаке пролезть в дюймовое отверстие. Тут, как говорится, и начинают действовать законы высшей политики, не краснеющие и не бледнеющие ни при каких обстоятельствах, способные так размять это самое тесто, что от него останется только дым, некое зефирообразное веще-ство в виде всевозможных деликатесов, подаваемое на раззо-лоченные столы. Все изящно, легко, все чарующе, а возьми-ка в рот, да попробуй отведать, коль к тому же еще и голоден, – только зубы лязгнут, да проглотишь слюну! А если при этом достанет ума расхвалить хозяйку за приятное угощение, памятуя о том, что всякая наука должна идти впрок, то может стать-ся, что и далеко пойдешь. Словом, ни гу-гу, все должно быть благопристойно.
Следующий день повторил предыдущий; молодой человек снова оказался там, где накануне провел пару сладких часов, и куда, по роковому закону этой жизни, каждый так или иначе стремит свои взоры. Встретить посреди пустыни оазис, быть вознесенным нежданным событием, страдая от голода, вкусить изысканных яств, утолить оскорбленное самолюбие, из нищего обратиться в короля, – все это бледнеет перед упоительными восторгами сладострастия, кратковременными, но сильными и жгучими, пока привычка не остудит их, ибо действительность здесь меньше всего соответствует взлелеянным мечтам, и требуется некое волшебство, чтобы, продлевая этот своеобразный экстаз, получать от него удовлетворительную отдачу. Прекрасно искушенный в том, что обычно называют иезуитизмом страсти, молодой человек действовал, как завзятый профессионал, для которого успех становится привычным настолько, что обретает вид непроизвольности. Слишком проницательный и искушенный, чтобы дать надеть себе повязку на глаза, он наблюдал даже в минуты восторга и мог сравнивать, радуясь любому предлогу, способному заставить волноваться. Он был достаточно изобретателен и хитер, чтобы не просто отдаваться, но и подчинять; запасшись наружным хладнокровием, не убыстряя и не продлевая событий, сплетавшихся в живую и блестящую ткань, он с поразительной непосредственностью, придающей уверенность, в короткий срок добился значительных успехов и без особого для себя труда повел двойную игру.
В такого рода положениях, которые следовало бы назвать предварительными, нередких в жизни, ибо сама она является ничем иным, как предварительным итогом с большей или меньшей степенью прав, существует явное предостережение и косвенное. Если первое делает невозможным проявление, вто-рое, по крайней мере, предусматривает его, требуя, в качестве гаранта, минимального залога, которого легко добиться с по-мощью обыкновенной ловкости и нужен только навык. Этот побочный сын опыта представляется величиной сугубо формальной, как формальна в большинстве своем зримая сила людей, содержательность которой опирается корнями в идею. Сколько зримого благополучия в начале, столько явных трудностей в конце – вот образный смысл этого положения. А ведь как мало действительно сильных и по-настоящему глубоких страстей, когда не столько изворачиваются, сколько творят!
В субботу, когда Вера сообщила, что хочет уйти пораньше, чтобы помочь Марие Александровне в подготовке празднично-го стола, молодой человек невозмутимо обранил:
– Прекрасно, иди.
– Ты что, этому рад? – обиделась она.
– Рад? Да с чего ты взяла? Неужели ты не понимаешь, что мной руководят чувства высшей пользы. Я не замедлю явиться к назначенному сроку, а пока что сбегаю в магазин за каким-нибудь подарком, который и поднесу от нас с тобой.
«Ах, какая скука, – думал он после ее ухода. – В атмосфере этой бабьей пискотни надо проявить все мужество, чтобы хоть как-то обособиться и окончательно не стать ничтожеством. По-веду-ка я политику отделения; что ни говори, голод – вещь по-лезная».
Плотно наевшись он несколько часов фланировал по ули-цам, заглядывая в магазины и раздумывая о предстоящем на-завтра свидании, с которым связывал одну из очередных своих задумок, явившуюся плодом его острого и изобретательного ума. Часто такого рода решения, представляясь в начале только забавой, становились потом законом, которого он неукосни-тельно придерживался. И разве нечаянно блеснувшая догадка не обращается затем в плодотворную идею и самую повелительную цель? Эта хитрая перестановка в дуалистическом рас-слоении событий и ограниченной способностью их учесть пре-дупреждается тончайшим аппаратом чутья, но никогда не уп-реждается полно, ведь даже уникальное явление ясновидения, рождаемое особыми условиями, где в упрощенной конструк-ции скорость господствует над ассимилятивными проявлени-ями законов времени, скорее выводит на мосты, ведущие к цели, нежели прямо и откровенно подводит к ней. Итак, важно только хотеть, остальное решает время, взаимопроникновение же этих ипостасей, рождающее подлинное удовлетворение, требует такой же удачи и столько воли, сколько чувств вмеща-ет в себя неподдельное упование, возрождающее непрерывное желание.
Возвратясь домой, молодой человек переоделся и, повязав нарочито пестрый галстук, явно не гармонировавший с его ко-стюмом, зато хорошо бросавшийся в глаза, отправился на праз-дничную встречу.
Наличие таких диссонансов, пусть незначительных, по како-му-то роковому вмешательству, всегда бывает сообразовано с принципом обстановки, то есть качеством самого события и способно поставить человека в неловкое положение, если сво-евременно не учитывается или, по нечаянности, бывает упуще-но из вида. Натянутость или же, наоборот, несдержанность, проникнутые выспренной кисеей тщеславия – безошибочный признак формального невежества, предупредить которое так же трудно, как легко исключить нарекания к своему внешнему виду, стоит проявить минимум вкуса и старания.
Есть что-то вселяющее трепет и беспокойство в любом поводе к празднеству или торжеству. Не вскрывают ли они бездн за тощим и вязким пологом обыденности, где находят себе приют мелкие страсти? Для людей заурядных в этом кроется нечто неотразимое, как, впрочем, и для тех, кто к своим чувствам приплюсовывает искушенность и наблюдательность. Приподнятость, испытываемая в данном случае теми и другими – предчувствие богатой жатвы на тучных нивах непосредствен-ности, где от обилия яств кружится голова, где царит культ откровенного оживления, и где всякое ничтожество приобретает столь выпуклые размеры, что, уподобляясь герою сказки, претерпевающему невероятные изменения, перерастает само себя. Возможно, никому еще не удалось отобразить в полной мере всю фантастичность человеческого существа, ведь способность его к переходу из одного состояния в другое, от подавленности к восторгу и от восторга – к подавленности такова, что не поддается никакой оценке. Он живет в постоянном предчувствии, вечной тяге, беспрестанной погоне и мечтах, буквально переворачивающих его. Поразительная окраска экзотических птиц могла бы служить иллюстрацией его жизни, если бы те состояния, в которых он находится, могли окрашиваться в разные цвета. То, что происходит извне в природе, совершается у него внутри и, честное слово, хоть порой от всех этих бурь и идиллий становится тошно, мерок этому умопомрачительному вертепу подобрать нельзя.