Владимир Конаков – Последний роман (страница 18)
Как охватить эту совокупность, подчиненную каким-то зако-нам, и в то же время не подчиняющуюся ничему, меняющуюся с поразительной быстротой, а главное – и это учитывается все-ми наиболее усовершенствованными системами – все допуска-ющую? Пусть, возможно, существует разумная и конечная цель, видимость – эта главная составляющая событий – всегда противоречит ей. Данное обстоятельство, рождающее беско-нечную снисходительность в наиболее умудренных пастырях жизни, да и само оно, всегда сопутствующее крупным итогам, исповедующим не догму, а здравую универсальность, способ-но, вероятно, вселить отчаяние, но и примирить, послужить всем страстям, но все их утишить; оно как бы предлагает на выбор все, что испытует преданную способность, потворствуя всем прихотям, но неизменно рассеивает их все. Что это? Чехарда? Да, но и разумная поступательность, изживающая иллюзию тем, что не препятствует ее ходу. Мало того, если на последствиях заблуждения сказывается его очевидность, ус-траняя его причину, то в области высших представлений, про-тивопоставивших себя такой действительности, последствия эти отнюдь не безобидны по аналогии с тем, как различны ре-зультаты падения с малых и больших высот. Надо или воз-нестись на небо, или твердо ступать по грешной земле, не смотря на все свои представления, высота которых, в случае очевидных рассогласований – есть, быть может, усовершен-ствованная иллюзия, нагнетаемая общим для всех условием эгоизма чувств.
Войдя в главную комнату, где по парадному был накрыт длинный стол, Валентин застал четверых: двух женщин, одна из которых пожилая, другая лет тридцати, хотя ей было двад-цать пять, сидевших в углу на диване, и двух мужчин, являв-шихся супружеской половиной первых, – один из них был старик, – которые разместились на стульях у стены и оживленно беседовали.
В торжественности дебатов, предшествующих праздничной трапезе, кроется столько внушительности, что этот традици-онный ритуал, как впрочем всякий ритуал, но – только для по-священных – производит почти завораживающее впечатление, давая немало пищи острому и сатирическому уму. Сосредо-точенность собаки, перед носом которой вертят куском мяса, – вот образное определение этой картины, в основе которой ле-жит могучая сила инстинкта. Приглядитесь, как меняются лю-ди в ожидании традиционного приглашения, как помпезны и смешны тогда их повадки, речи, поступки, слова. Воистину нет ничего верней в этом мире инстинкта: раздразните его – чело-век станет неуправляем. Сравнение с животным миром, заме-чательно переданное искусством баснописания напрашивается здесь само собой, низводя роль субординации и различий до нуля, и если кто-то из нас, страдая явным малодушием, пола-гает, что одни в этом мире живут лучше, а другие хуже, то ведь это в сущности тоже – замечательный персонаж для басни, высмеивающей человеческие пороки. Басня более, чем другой вид искусства приближается к кредо гениальной альтернати-вы, подстраивая под ее форму незамысловатое содержание своих полотен, что и делает ее такой притягательной. Если эпическое сложение поднимает образ до какого-то вывода, то басня вывод облекает в образный вид. Это и придает ей такую лаконичную сжатость, ясную твердость и однородный строй. Можно бесконечно болтать, двигаясь от нуля к причине, но нельзя позволить себе быть только кривлякой, будучи посвя-щенным в образный смысл вещей.
Предвидя час скучнейшей болтовни, Валентин принял серь-езный вид и подсел к мужчинам, при этом он умышленно не обратил внимание на женщин, полагая излишним выставлять себя напоказ и представляться по всем регалиям в такой обстановке.
Старик, в экспрессивной манере ведший разговор и резкими жестами дополнявший свои слова, бросил на пришельца оце-нивающий взгляд, в котором светилось все отпущенное ему богом лукавство и, с секунду помедлив, отвернулся от него, со-бираясь продолжить речь, необычайно занимавшую его. В ма-нере поведения седовласого мужа сквозила театральная уверенность и импозантность, скрывавшая общительный и беспокойный характер, по-особому привлекательный в стариках, не утративших жизнерадостного нрава: тогда они полны почти детского оживления и вносят насыщенный магнетизмом трепет в интеллектуальную подоплеку событий, стремясь расширить зону их влияния, так как испытывают к этому постоянную и неодолимую потребность. Это нечто вроде поднятого груза, наполненного скрытой энергией, который грозит ежечасно обрушиться на вашу голову. При этом они проявляют поразительную изворотливость, не лишенную изящества, которую можно сравнить с удачным передергиванием, остроумие, благодушие, такт; тогда они предрасположены оценить игру, но хотят первенствовать в ней, так как могут воспользоваться ее плодами лишь абстрактно. Неуживчивость и обидчивость стариков, коей невозможно избежать при таком образе действий, конечно же извинительна, ибо неудобство оборонительных рубежей, искусно воздвигаемых ими, с лихвой окупается прелестью самого общения, оставляющего по себе приятную память, будящего задор, дающего интересную пищу уму. У старика был независимый вид, обвисшие щеки и внушительная осанка. По всему чувствовалось, что в семейных связях этот амфитрион нашел смоковницу, от которой пьет с большим удовольствием.
Рядом находился моложавый мужчина в аккуратном костюме с тоненьким черным галстуком на белой сорочке, выбри-тый, чистый довольный. Своим броским видом он был обязан поджарому складу фигуры и быстроте темных глаз, вбиравших в себя массу разных оттенков и заставлявших невольно предполагать, что при таком обороте, он не мог бы иметь ни одного грамма лишнего веса. Разве преимущество одного не компенсируется недостачей другого? Обычно такие люди веселы, по-движны, точнее вертлявы, могут ловко вставить словечко в разговор и тем обеспечить видимость понимания того, чего они не понимают, да и не хотят понимать, ибо не способны к подлинному осмыслению и подменяют его расхожими штампами, прочувствованными ими на особый лад. Все они относятся к славному и неистребимому племени балаганных шутов, актерчиков, шаркунов, количество которых никогда существенно не меняется, оставаясь постоянным во все пришлые и оные времена. Верх их блаженства – произвести впечатление, блеснуть; вот почему они часто каламбурят, довольно плоско, но со страстным усердием. Социальное происхождение этого вида подвижно, однако его следует рассматривать скорее, как порождение природы, ничего не создающей впустую, нежели общества, которое фабрикует ходячие манекены, вкладывая в них, впрочем, по регламенту, какую-то жизнь. Что ни говори, а природа – славный малый; в сравнении с обществом, этим однобоким и бездушным уродом, она всегда будет выглядеть обольстительной и желанной красавицей, за которой вам, пресыщенным и все испытавшим ловеласам, еще не раз придется приволокнуться.
Взглянув на мужчин и невольно сопоставив их, молодой человек мысленно усмехнулся; у него родилась мысль, что буль-дог держит при себе мопса, и оба если не исполнены дружеских чувств, во всяком случае, довольны друг другом.
Современное тщеславие, потерявшее всякую видимость эстетической окраски, эпитетом для которого может послужить грязный каламбур, настолько неблагодарная пища для размышлений, что его, без ущерба для повествования, можно было бы оставить в стороне, однако общество, состоящее более чем из двух человек, острейшим образом нуждается в сатирической пище, и следует, пожалуй, указать на общие черты расхожей ныне формы общения, регламентированного традицией: оно подобно кривлянию пьяного паяца в обществе ему подобных шутов. Обычно лает одна или две шавки, остальные напряженно слушают и подтявкивают или перетявкиваются меж собой, стараясь укусить друг друга; затем начинаются собачьи излияния и, наконец, по сигналу, всех прогоняют прочь.
Всякий разговор является средством, при этом, содержание его – предлог, изыскиваемый непроизвольно. Содержания не существует, существует бессодержательность, ибо мысль, способная захватить и облагородить, – редчайшая привилегия, равная, быть может, таланту. Отрывистость, возбудимость, смешная патетика – вот неизменные и характерные атрибуты речи большинства, чьи достоинства во все времена составляли пищу для комедий.
– Я был там третьего дня, но тщетно, – продолжал старик свою речь, которую прервал с появлением молодого человека, пополнившего, помимо воли, усердный контингент внимав-шей ему аудитории. – В специализированных магазинах сейчас ничего не найдешь. Что касается музеев, то они только собирают, а не оживляют процесс обмена и поиска.
Моложавый мужчина утвердительно кивнул головой и, склонив ее набок, продолжал усиленно слушать, всей своей по-зой изображая напряженное внимание.
– Следовало бы, – назидательно изрек старик, – создать специальные общества, занимающиеся исключительно делами старины. Эта мера явилась бы самой полезной, хотя в делах такого рода роль отдельного любителя, энтузиаста, знатока тру-дно переоценить.
И выпрямившись с осанкой, достойной царственного монар-ха, он заключил речь решительным жестом, ставя точку в этом важном для себя вопросе и предупреждая возможное несогласие.