Владимир Конаков – Последний роман (страница 15)

Начав со лжи, он переходил к искренности, перечеркивая то, чему вынужден был отдать дань формальной взаимности, но чему, в силу чувств, которые испытывал, не хотел придавать никакого значения. И чувствуя, и решая, он как бы говорил «да», готовый немедленно протянуть руку к дразнящей цели и завладеть ей целиком.

– Что же тому виной? – спросила она, вскидывая голову в порыве неизъяснимого любопытства, предостерегающем и од-новременно влекущем, – порыве быстром, как бросок на добы-чу, отголоском борьбы за которую и является всякое признание. Опыт и интуиция привлекательной женщины сразу подсказали ей, что он от нее хочет, а воспоминания, где ее не-удавшаяся роль имела причиной неугасшие чувства, оттянутые хитрой рукой времени, придали этой встрече совершенно особый смысл: оба горели желанием доиграть то, на чем были остановлены в самый разгар увлекательных событий. Тогда ее торжеству помешали обстоятельства, которые быстро перешагиваются решительными людьми, теперь, словно созрев до этой развязки, они сами подталкивали к ней. Словом, дом был готов, оставалось лишь войти в него.

Вместо ответа на ее вопрос молодой человек красноречиво

взмахнул рукой.

– Позвольте, я вам помогу, – предложил он, перенимая из ее рук сумку, в которой находились какие-то вещи. – Вы, должно быть, из магазина?

– Да, – ответила она.

Он взглянул на нее так, словно хотел понять, как за нее лучше взяться, будто видел перед собой крепость, которую на-до брать с боя. И точно, если большинство таких крепостей сопротивляется, то и отдается. Да и нет ли в любой крепости чего-то, что бы побуждало к ее атаке? Черт побери, многие из них так и просятся на абордаж.

– Удивительно заботливый народ эти женщины, – продол-жал он, взвешивая в руках сумку с тем почтительно-восхищен-ным видом, в котором юмор, умеющий соблюсти приличия, за-ранее оправдывает некоторые вольности, добродушно высве-чивая все, чему открыты чувства приязни и взаимного понима-ния. – Впрочем, в этом, кажется, и состоит ваше призвание.

– Эта роль не так уж плоха, – ответила она, принимая его иг-ру.

– Безусловно, вы отбираете все лучшее, ничего не оставляя нам.

– О, вы сами отдаете нам свои права и не умеете настаивать.

Он живо взглянул на нее, словно хотел убедиться в искрен-ности этого полупризнания и шутливо заметил:

– Хоть видит око, да зуб неймет. Сейчас все отгорожены друг от друга, несмотря на братские союзы и интернациональные принципы. Все заняты, смешно сказать, делами. А ваша работа вам по душе?

– Работа – единственное убежище.

– Хотя и не лучшее из зол, – подтвердил он. – Скажите же, что эта обычность – единственное, что способно заполнить на-шу жизнь, которой мы отдаем все.

Он находился в лихорадочном состоянии, едва ли не искус-ственно возбужденном им самим, но сдерживал себя, слова от этого звучали отрывисто, но производили впечатление значительности, по которой легко понять, сколько сил для этого тре-буется человеку и чего стоит игра в кошки-мышки с действительностью для сильных натур, призванных отдавать и брать на повышенной ноте.

– Да, необычного сейчас немного, – невольно согласилась она.

– Ведь за него готовы принять что угодно, даже собствен-ную жену, – вставил он, улыбаясь незамысловатому каламбу-ру, словно последней дани, брошенной к ногам своего повели-теля.

– Ты опасно шутишь! – воскликнула позабавленная им жен-щина.

«А кто не любит шуток?» – мысленно изрек он, а вслух при-бавил:

– В конце концов, я всегда откровенен с теми, кто это пони-мает.

– Вот мы и пришли, – сказала она, указывая на большое здание, выросшее перед ними в длинном лабиринте ему подоб-ных строений, тянувшихся бог весть куда. – Знаешь что, давай отбросим церемонии и зайдем ко мне, я тебя чем-нибудь уго-щу.

Молодому человеку ничего не оставалось, как только при-поднять свою ношу жестом, который говорил сам за себя.

Уже поднимаясь, они чувствовали согласие, охватившее их обоих; они шли быстро и почти рядом; неожиданно остано-вившись и посмотрев друг на друга взором, полным несдер-жанной откровенности, они ощутили тот горячий прилив, что подобен бурному потоку и, не произнося ни слова, быстро взбежали на третий этаж. Она нервно достала ключ, и дверь за ними захлопнулась.

Примерно в это же время у Марии Александровны шел раз-говор с Верой, которая с некоторых пор стала бывать у нее более часто, встречая предрасполагавший к тому прием и испытывая к самой хозяйке чувство неподдельной приязни. В визитах этих, нередких в прошлом, в последнее время наступила полоса вынужденного затишья, обуславливаемая сменой наших настроений и чувств, впрочем ничто в прошлом и настоящем не могло поколебать благодетельной силы этого союза, заключавшего в себе нечто большее, чем простой интерес или обыкновенная привязанность. И точно, молодая душа быстро замыкается в себе, если замечает хоть тень неискренности и с ее упорством редко что может сравниться, но без труда угадывает и так же быстро открывает свои объятья навстречу подлинному участью и откровенно-дружеским чувствам.

Подробно расспрашивая молодую женщину о жизни и быте, замечательная ее наставница старалась даже в мелочах придти к ней на помощь, поддерживая начинающую хозяйку словом и делом, которые никогда, кстати, не расходились. Связь между ними, зародившаяся с того момента, когда сохраняя насмеш-ливое и, в то же время, серьезное выражение лица, Валентин отрекомендовал свою будущую супругу, носил самый естес-твенный характер, какой может сложиться между людьми, све-денными таким образом. Материнское отношение одной и до-черняя привязанность другой были полны самого трогатель-ного благожелательства, но исполнены особого смысла, кры-вшегося в общности той роли, какую они играли перед лицом одного и того же чувства, – словом, то был союз больше, чем матери с дочерью, где единодушие проявляется прежде всего в интригах, предполагая не долг, а свое участие в нем, – содружество, исключавшее корысть и себялюбие, не пятнавшие в них ни единого побуждения, хотя и не лишенное, по особому, дразнящей остроты.

В общении матери с дочерью общность материального един-ства и близость интересов совпадают настолько, что образуют некое подобие субстрата – уникальное соединение, всегда противоречащее вторым и третьим связям. Разорвать его так же трудно, как создать систему, опирающуюся на силу необходимости, заложенную в основу любого законодательства. Вот почему связь между корыстью и законом, борьба между личным интересом и обществом столь тесно переплетаются и роднятся, что обращаются по существу в близнецов, и право, иной раз трудно понять, что же из них первично. Такая, с позволения сказать, арифметика, непостижимая для ограниченных умов, свидетельствует лишь о запирающей функции закона, о его крайнем убожестве и о совершенной беспомощности в том, что превосходит уровень стадного инстинкта, управляющего толпой, – бессердечной и бездушной, как доска с производственными показателями или плоскими физиономиями, оскорбляющими взыскательный взор, помещенными тут же, в виде передовой фаланги, олицетворяющей некую машинообразную разновидность людской породы, которая в этом случае мало чем отличается от зоологической. Не чудом ли в таких условиях – а так всегда и бывает – кажутся отношения, перерастающие отвратительный балаган бессердечности, наделенный цепкой функцией схватывания своей добычи, но лишенный чувств открытой души. Не откликнется ли сердце на призыв благодатного голоса, не сожмется ли в щемящей истоме, не предстанет ли взору потерянное и не снидет ли в душу благодать? Поздно. Своенравная и насмешливая химера уносит прочь от благодатного островка счастья, где вдыхаешь восхитительную амброзию и, точно взнузданный конь, несется в бешеном аллюре по изрезанной и страшной равнине.

– Кстати, я ведь еще не бывала у вас, – продолжала хозяйка начатый разговор с Верой, которая сидела подле нее, и они об-суждали домашние проблемы, как это делают все женщины, когда остаются наедине, ибо если их не интересуют любовные дела, то тогда все внимание направлено на средства, обеспе-чивающие победу в них. – Как вы обставились, что уже при-обрели?

По тону этих речей можно было заключить, что общие темы составляли для них предмет особого интереса и, будучи един-ственным, что открывало доступ к полной взаимности, об-суждались весьма подробно.

– Почти ничего, – отвечала Вера. – Я бы рада, но… Впро-чем, у нас все есть, даже сервиз, правда дареный. Недавно, – прибавила она, – я хотела купить с рук очень красивый буфет и недорогой…

– И что же?

Неожиданное помрачнев в лице, молодая женщина нахму-рилась и замолчала, словно вспомнив какую-то неприятность, больно досадившую ей. Это красноречивое свидетельство лучше всяких слов ответило на вопрос ее собеседницы, которая осторожно подсела к ней и, взяв ее руки в свои, с участием произнесла:

– У вас размолвка? Поссорились? Не беда, помиритесь.

– Он просто отмахнулся! – вспыхнула Вера, не в силах больше сдерживать своих чувств. Огорчение ее было столь сильным, а признаки недовольства такими глубокими, что едва ли только один случай мог таким образом повлиять на нее. Видя, что произошло что-то серьезное, чувствуя, каким новым для нее стало это, когда-то во всем открытое и понятное лицо, озадаченная и вместе с тем заинтригованная наставница бед-ной, как она догадывалась, жертвы супружеского долга, ничем не выдала себя, ободряюще улыбнулась и чуть прихлопнув по ее руке, весело произнесла: