Владимир Конаков – Последний роман (страница 13)

– О, нет, – обронил он, не желая больше продолжать пустую болтовню и направляясь в свою комнату, будто видел в ней спасительное убежище, способное защитить его от всех посягательств в любую минуту.

Он уже давно усвоил в общении с ней манеру поведения, вовсе не исключавшую грубости. В последнее время молодая женщина не могла не заметить некоторой отчужденности с его стороны, той, пока еще мало заметной, но пренебрежительной сдержанности, что будучи спрятанной за случайностями быта, воспринимается поначалу без осложнений, но, постепенно уси-ливаясь, заявляет о себе как реальная сила, формующая отно-шения. То были первые признаки грозных осложнений, сму-тившие и насторожившие ее, опасения неясные, но неумоли-мые, как роковая безысходность, рождающая инстинктивное недоверие, спасительный глас которого мы слышим прежде всего. Словно ребенок, весело резвящийся посреди цветов, она приблизилась к краю пропасти и, ощутив веяние леденящего холода, в ужасе замерла, не в силах отвести завороженного взгляда от дохнувшей в лицо страшной бездны. Словом, она оказалась на распутье, вестники которого мы встречаем задол-го до того, как бываем поставлены перед прямым фактом и предчувствие чего сообщает живому существу тот особый тре-пет, который в молодости, может, и составляет половину всей притягательности. Не отголоски ли это вечной борьбы, подчиненной времени, не дуновение ли грозных сил, взметающих ввысь целые миры?

Во всяком чувстве существует пора цветения; сладостная и недолговечная, как улыбка ребенка, она проносится по жизни, точно сон, оставляя по себе приятную память, коей дорожат девственные и целомудренные сердца. В эту пору нежность и грусть соседствуют; точно не успев расстаться с одним, душа уже прозревает другое, как глаз отмечает признаки едва замет-ного увядания. Тогда приходит печаль, сея вокруг уныние; тогда никнет прежде цветущий луг и тускнеют краски, а свежий лист покрывается бронзовой желтизной; тогда приходят раздумья и беспечный взгляд наполняется прежде неведомой глубиной; тогда ищешь и ждешь чего-то, тогда устремляешь взоры вдаль в надежде увидеть далекий берег, а видишь лишь туманную ширь, бесстрастно простертую к горизонту, где, в ответ на безмолвную мольбу, не встретишь ни единого вестника просветления; тогда безвольно опускаются руки, душа повисает в пустоте, а уныние становится бездонным, позволяя ясно осознать собственное ничтожество, скрытое под покровом иллюзии. Не сродни ли эти явления самым важным событиям в жизни, не подводят ли они итог, не прорицают ли тайн грядущего, не смущают ли грозной неотвратимостью?

У тела и души, как у планет – свои законы; в какой-то момент их очевидность становится столь выпуклой, что устра-шает взгляды; тогда рушится старая оболочка, а на месте ее появляется новая, обнажая явственный смысл вещей; тогда торжествует Содержание, увлекая за собой в сдержанной, но неодолимой мощи; тогда становится ясным, какими силами питает себя постоянство и какие испытания должны пред-шествовать ему.

В сравнении с этой мерой, подводящей итог всеобщему, чувство взаимности молодых людей кажется почти невесо-мым. Чаще всего это просто – физическое влечение, скрашен-ное наивной прелестью чувств, очаровательной непосред-ственностью, похожей на дружбу, не способную противостоять серьезным испытаниям, где воля призвана развернуть себя во всей полноте и блеске. Любовь молодых людей – тепличное растение; уберечь его никому не удается, оно неизбежно по-гибает от первых морозов, наподобие того, как гибнет пре-красный город во время страшного землетрясения. Взрастить этот цветок так же трудно, как сохранить равновесие на скользкой поверхности. Поэтому, когда расходятся молодые люди, принявшие за любовь первое влечение чувств, это происходит так же непроизвольно, как расстаются с ненужной вещью; словно безучастные пассажиры двух мчащихся поездов, пути которых на мгновение пересеклись, провожают они друг друга равнодушными взглядами. Возвратится ли когда-нибудь это чувство, окрыленное светом радужных снов или промель-кнет, как досадный эпизод, вспоминая о котором пренебрежи-тельно пожимают плечами, – в нем всегда сохранится прелесть остроты, которой нас не дано волновать впоследствии, – тот трепещущий и звучащий тон, что находит убежище в потаен-ных глубинах сердца, имеющего свою память, нестираемую и глубокую, словно океанское дно.

В жизни молодых людей такие настроения, безраздельно господствующие над чувством, в одиночестве вступающем в схватку с судьбой, всегда играют роковую роль. Они если не разрушают формы прежней постройки, целиком преобразуют ее. Это борьба на удержание в том дисгармоническом сдвиге, когда выбитая из под ног, прежде твердая почва из прямой цели обращается в средство однозначного навыка, когда побуждения, сковываясь извне, безгранично ширят себя изнутри и когда чувство, не находя прямого выхода, буквально пронзает оболочку своего обитания. В этот кризисный момент законы избирательности господствуют над другими законами, и какими бы краткими ни были наши побуждения, они оставляют неизгладимые борозды. Здесь, и нигде больше, целокупно бро-саются семена на еще нетронутую почву, девственность кото-рой служит залогом всех обновлений. Посеянное не взойдет ли на столь благодатной ниве, где каждый миг, словно блестящий талисман, навсегда поселяется в душе, предвещая ее грядущее. Пусть опыт – это притирка, но и главным образом – память, и от прямого побуждения до его ускользающих форм – такая же протяженность, как от расстояния, покрытого шагом и взглядом; пусть в одном обретается твердость поступи, а в другом – безграничность видения, вдохновляющая на результат, только третья сила, непостижимым образом срабатывая на них, образует реальный ход, словно для того, чтобы, обойдя все препятствия, обуставить, наконец, стопроцентный и великий итог.

Пройдя в свою комнату молодой человек уселся в кресло и некоторое время о чем-то сосредоточенно размышлял, сбрасывая с себя тяжесть усталости и отрешаясь от пыла дневной борьбы. В коротком этом забытьи он наслаждался и отдыхал, перебирая в памяти события дня и подводя суммарную черту их значения. На незримых, но безошибочных весах он взвешивал золото той сути, которая для лавочника заключена в разности проторей и убытков, для скупца – в преумноженном алчностью запасе, для влюбленного – в повеявшем обещании, а для людей сильных и смелых духом – в точном и безошибочном образе их действий, посредством коих они ведут непрестанную борьбу с судьбой, схватывая на лету ритм ее неуловимой поступи. Эта упоительная борьба, где непроизвольность выступает, как питательная среда нарастающих испытаний, представляется увлекательной и живой загадкой, в которой, если и существуют исходные мотивы наталкивания, позволяющие делать сопоставления, то, как в движении мыслей и чувств, они получают такую скорость, когда не приемлимы не только логические выводы, но и не удается даже приблизиться к ним. Эта игра, обнажающая беспомощность формального метода, над которым смеется случай, ставит однородный факт перед необходимостью сбора миллиона ему подобных, а по существу издевается над значением любого итога, составляя из бесчисленных секунд одно, но запоминающееся мгновение. Здесь образ и строй словно прокатываются на гигантской волне, оставляя после себя иллюзию, где одно из них вторит представлениям, а другое моментально преобразует их, сея, словно вкрапления, невидимую истину, что среди необозримых туманов всегда где-то рядом и всегда – далеко, и влечет и ускользает от отчаявшейся схватить ее воли.

Сидя спиной ко входу, Валентин не мог видеть, как дверь отворилась и вошла Вера; осторожно ступая, она подошла к нему сзади и обняла за голову. Он вздрогнул и обернулся.

– Ах, это ты!

Она отстранилась, уловив тень недовольства.

– Ты занят?

– Нет.

– В последнее время мы так редко видимся, – произнесла она, устремляя на него взор своих чудных глаз.

Ласковой нежностью веяло от ее лица, поразительным обоя-нием дышал весь облик, облик женщины, которая, зная силу своей красоты, хочет нравится и нравится любимому человеку. Ее прическа, а вернее свободно распущенные волосы, обрам-лявшие лицо, были перехвачены косынкой, сложенной в виде ленты и густыми прядями упадали на плечи. На матовой коже теплых тонов не было видно ни одной морщинки; темные очи, разрез которых, будто выведенный рукой китайского миниатюриста, поражал изумительным совершенством, источали огонь любви; прикрытые длинными ресницами, они говорили так же внятно, как может быть внятен только голос близкого нам существа; алые, чуть поблекшие губы могли сказать о любви еще больше, чем все ее доказательства, если бы вся она в эту минуту не являла порыва одного и единственного чувства. Словом, то была настоящая женщина в своей подлинной природе, пусть недостаточно развитой, но уже властно повелевавшей и требовавшей то, что должно ей принадлежать по праву. Бери – не хочу.

– Редко? – переспросил он. – Тебе так кажется. А впрочем, эта сумашедшая жизнь действительно отнимает массу време-ни.

– Ты чем-то занят?

Он не ответил, встал, усадил ее на низкий диван, стоявший тут же, и, намереваясь ей что-то сообщить, устроился рядом. Пара любящих райских птичек не явила бы более совершенного дуэта, нежели два этих грациозных существа, словно созданных для того, чтобы любить друг друга. В глазах юной женщины, устремленных на молодого человека, можно было прочесть почти обожание, столько трепетно-затаенной страсти и горячей нежности источал их огонь. Она ловила его движения, она старалась запечатлеть любимый облик в памяти, чтобы отдаваясь потом воспоминаниям, вновь переживать пьянящее наслаждение редких и счастливых минут.