Владимир Конаков – Последний роман (страница 12)

В самом деле, ничто, быть может, так непереносимо, как вынужденная привязанность к одному предмету и ничто так не способствует движению главного, как некоторая измена ему. Без переключения невозможно развить то, что представляется равнозначным, как нельзя создать, по-настоящему, зрелый об-раз, не оттенив его всеми страстями и пороками, наложившими несмываемый отпечаток на загримированное лицо. Такого рода явления, в естественном своем виде и природной полноте, противоречат всякому смыслу, но, в силу этой же девственности, только и обретают место. Нетронутым, между тем, ничто не остается, тем быстрее преодолевая роковой рубеж, чем дольше сдерживалось, при этом. Следовательно, любая ситуация, не помноженная на реальное многообразие, а равно само многообразие, не насыщенное игрой натуральных сил – целиком вопрос времени, с неизменной серией будущих осложнений, для которых живая природа – та же пища решений, что видоизменение зримой субстанции для глаза. Убыстрить – значит оборвать, опоздать – потерять или утратить, поэтому все, что совершается вовремя, не имеет аналогов слаженности. Когда почему-либо такие аналоги все же возникают наряду с тем, что бурлит в бессознательном своем хаосе, на карту ставится сама страсть столь значимо и выпукло, сколько и вмещает в себя ее олицетворенное значение. Это, так сказать, подтверждение единичного порядка, покрывающего первородный строй. Время! Как справиться с ним, когда приходится выжидать? Разделить на части и с каждой сообразовать какие-то действия, не отступая или только делая вид, что отступаешь от них. В этой, если угодно, сосредоточенности, распределенной на голоса, содержится идея удержания, под видом разнообразия смело проводящая в жизнь доктрину обыкновенного распорядка. Но! Важно не пропустить кульминацию. Молодой человек, для которого все нюансы нарастающей борьбы, коварной внешними формами благополучия, представлялись в совершенно отчетливом виде, почел за благо избрать тактику активной покорности. Он никогда не отказал бы жене в том, что требовали иной раз ее разгоряченные чувства, ловко наверстывая то, что скопилось неиспользованным в результате благодетельного распределения ролей, но он и не позволил бы себе преступить барьер усредненности, когда маячащая страсть только выискивает повод для рецидива, вместо того, чтобы принести себя в жертву спасительной благопристойности. Вместо того, чтобы оказаться жертвой детской и необузданной фантазии и бьющих через край эмоций, что в просторечье именуется женскими причудами – всею разновидностью ее инквизиторского существа – ему пришло на ум сделать из этих, исконно женских свойств своего верного сообщника, добившись столь неожиданного эффекта с помощью простых и доступных средств. Как всегда сдержанность, без которой ни в чем нельзя добиться серьезных сдвигов, он прикрыл доводам рассудка, в которых их семейные роли выступали основным мотивом и были поставлены во главу угла. Этому, всегда с трудом достигаемому условию, когда происходит вработка, позволяющая пасовать и передергивать, основанием служило начало, открытое для благих проникновений в той мере, как и уязвимое в них самих. Время, идущее в молодости на поводу внешних чувств, обращается в их поводыря в такой же последовательности, в какой пролетает незамеченным, когда торжество юных сил перекрывает равновесие усредненности, скрывающего коварного джина страстей, словно эквивалент того, от чего мы не в силах уберечь себя. Страсть всегда коварна, она по меньшей мере неверна, но еще более опасен эмоциональный фон пристрастий, расшатывающий целую систему. Для правильного образа действий это все равно, что постоянные рытвины вместо ровной дороги: вы не доедете до места, не пересмотрев всего уклада первоначальных решений. Наиболее быстрый ход при этом – суть обособить от видимости, то есть, делая вид, что отдаешься, лишь соприкасаться с источником прихоти. Учитывая срывную природу страстей, это требует сверхнормального напряжения, как бы в противовес того наслаждения, которое страсть якобы несет. Добиться управляемого течения страстей – значит подняться и над пристрастием и наоборот, возвыситься над пристрастием – значит утишить и организовать саму страсть. Следствие и причина, как средство и результат, сплетены здесь воедино нерасторжимыми узами. А поэтому нет таких мелочей, которые бы не могли повлиять на протекание страсти, как и нет такого усилия, которое бы не могло справиться с ней. Пусть обманчив бывает огонь страстей, предрасполагающий к наслаждению, в обожженном его горниле полновесней горит свет любви.

Давно привыкнув к тому, что так образно зовется беспокой-ством близкого нам существа, молодой человек не отреагировал на приветственный, хотя и требовательно обращенный к нему вопрос жены. Возможно он даже не расслышал его, во всяком случае по рассеянному выражению его лица можно было заключить, что первую же фразу, обращенную к нему, он пропустил мимо ушей.

– Угадай, у кого я был? – спросил он, прикидываясь безза-ботным и даже не взглянув в сторону Веры.

Вопрос был чем-то вроде словесного аншлага, совершаемо-го бездумно, но необходимого в той мере, как сохранение нормального вида: молодой человек полагал излишним проявлять свои чувства при встрече с той, что была, как он выражался, его полосой препятствий, милым спутником ученической борьбы, помогавшим держать себя в форме, чем-то ответ-ственным и непроизвольным, близким по существу, но дале-ким по содержанию – прекрасным подтверждением живучес-ти ранних идей, из которых умелая рука создает целые полот-на восхитительных узоров, узоров пылких и живых, точно извивающаяся змейка, быстро скользящая по речной поверхности, но и непостижимо упоительных, привлекательных и глубоких, ибо любой изгиб, всякая черточка и каждый блик – все здесь накрепко врезается в память, все влечет, завораживает, все становится бесценным достоянием, одинаково волнующим и чудесным. Пусть впоследствии мы отбрасываем старые одежды, драпировки юности никогда не ветшают.

– Не знаю. У кого же?!

Чувство приязни и неподдельное внимание, которое свети-лось во взгляде молодой женщины и к которому он давно привык, заставили молодого человека слегка усмехнуться. Не в силах обезопасить себя от этих, как он выражался, наскоков без разведки, он всегда поражался тому, как быстро непосред-ственное побуждение ломает с трудом возведенную постройку счастья, питаемую заинтересованностью двух лиц и шаткие мосты, ведущие к ней. Не раз и не два, внутренне готовый раз-вернуть увлекательную феерию, он убеждался, как грубо и беззастенчиво обрубается то, что оправдывается пошлым сло-вом «люблю» или «хочу», как быстро сминаются и отбрасыва-ются в сторону те милые пустяки, что подсказываются умом, а освещаются сердцем и где каждое дополняет другое, хотя в обычной мере лишь противостоит. Не отдавая себе ясного от-чета в том, как это происходит, когда на глазах рушится благо-уханное сооружение, заботливо возведенное изобретательным воображением и умом, он, тем не менее, ясно ощущал, что стоит за катастрофической этой метаморфозой, которая, слов-но посланница неумолимой богини Необходимости с ее ка-менным лицом, изрезанном беспокойными морщинами, пред-ставала в образе неусыпной гарпии, пляшущей на вертеле нес-пособности и безволия. Глядя на этот поминутно возобновля-ющийся маскарад, угрожающий обратиться в лавину, он мор-щился, и, не без веселой готовности все преодолеть, махнув рукой, смело отдавался во власть этого чудища, ненасытность которого пресекалась лишь удвоенным рвением. Однако же он готовил ему аутодафе и вместо того, чтобы обуставить жилище этой поразительной химере, сооружал ей ловушку из ее соб-ственных тем, исполняемых на всех смычковых и духовых, вот только не блещущих хором усыпительных и приятных мело-дий. Композиторский талант должен был взять верх над дири-жерским, а пока они вместе блистали в оглушительных и бра-вурных па, что под стать какому-нибудь контрдансу, смело вы-водились на свет в непротиражированном дубликате еще пер-вых проб, пустых и непроизвольных, как бессмысленный лепет ребенка.

– А, у тебя книга! – продолжала Вера, внимательно пригля-дываясь к свертку, который молодой человек держал в руке. – Постой, дай-ка… Ты был у Марии Александровны! – радостно и вместе с тем облегченно воскликнула она, выдавая свои огорчения, которые могли и, вероятно, тревожили ее весь день. Бедняжка по одному виду могла легко догадаться о том, на что, не затратив еще никаких усилий, не могла пожаловаться с самого начала своей супружеской жизни. Перед ней с первых дней встало тем больше сложностей и проблем, чем меньше их тревожило ее до момента замужества, представлявшегося ей этакою равниной с рассеянными на ней там и сям островками ярких цветов.

– А по чем ты догадалась, – спросил он, – по книге?

– Да, я у нее видела несколько в таком переплете. Это, вид-но, старые издания.

– А ты наблюдательна, – заметил он с некоторой долей скептицизма, окидывая ее взглядом и словно прикидывая в уме, сколько сил, в этом случае, на нее придется положить. – И когда это ты успела все рассмотреть?

– А тебя это удивляет?