Владимир Комаров – Загадки рунических поэм (страница 24)

Что-то подсказывает, что «калика-перехожая» – это (изначально) последователь богини Кали (Калики), жрец богини Кали, а впоследствии и миссионер («перехожий», в смысле «путешествующий»), несущий в массы принципы богини Калики (Кали), используя в качестве аргумента заступ. Учитывая специфичность такой миссии, в жрецы, надо полагать, принимались дородные добрые молодцы, силачи, иногда красавцы. Жрец-калика учил тому, что главное зло – это ложь, а необучаемых сразу предавал земле. Посредством заступа.

Видимо, эти калики, расходясь как апостолы веры по всей земле, в своё время достигли и древней Руси. Со временем истоки подзабылись, а религия сменилась, – вместо любви к Кали калики стали пропагандировать любовь к Христу. Но атрибутика, в основном, сохранилась. Всё также в калики отбирались дородные добрые молодцы, силачи, иногда красавцы. И вот калика, теперь уже в образе Воина Христова, здоровенного добра молодца, нёс учение Христа и проповедовал принципы истины, правды и борьбу со злом в лице кривды, лукавства, лжи, обмана. Сохранился, правда в видоизменённом виде, и второй атрибут калики перехожего.

Клюка – Существуют три значения, приписываемые этому слову. На основании контекста употребления в древних текстах слову «клюкъ» можно с уверенностью приписать значение «хитрость». В подтверждение этого приводятся фрагменты древних текстов:

«1078: Бѣ же Изяславъ мужъ взором красенъ, тѣломъ великомь, незлобивъ нравомь, кривды ненавидя, любя правду, клюкъ же немь не бѣ, ни льсти, но простъ умомъ. Пов. врем. лет (Ипат. лет.). Се слышавъ Андрѣи о словеси семь, дьрзновение възя, рече к нему: Ими ми вѣру яко створю, елико ми еси реклъ, толико научи мя клюкамъ его. И рече к нему уноша: Не вѣси ли клюкъ его? Ж. Андр. Юр.(Срезн.), 160 (XIII в. XII в.).

И сия рекъ (Нифонт.), прекрестився, глаголя къ диаволу: Заклинаю тя … да идеши отселѣ во дно адово, азъ бо твоихъ клюкъ не боюся. Ж. Нифонта, 405 (XVII – XVIII вв. нач. XIII в.). Того ради учитъ ны рекий: Не послушай жены; лучше бо есть злоба мужъска, неже лстивыя жены доброта; глаголетъ бо клюками, а не истину. Слово о добр. женах. пам. др. церк. учит. лит. III, 121 (XIV в.). Но оному того не вѣдущу моего неумѣниа, надѣахся своими клюками переклюкати его. ВМЧ, апр. 22-30, 1047 (XVI в.)».

В древних текстах встречается контекст употребления и в значении «колени»:

«Тъи (Всеслав) клюками подпръ ся о кони (окони?) и скочи къ граду Кыеву, и дотче ся стружiемъ злата стола Кiевскаго».

Здесь Всеславу, учитывая предстоящую ему быструю и долгую скачку, предлагается охватить ближайшую к холке часть спины коня ногами, согнутыми в коленях под острым углом, что обеспечит устойчивость посадки при скачке по пересечённой местности (так называемая, калмыцкая посадка).

И, наконец, третье значение, – палка с загнутым под острым углом верхним концом, использующаяся для опоры при ходьбе. Есть и исторический контекст, где слово «клюка» употребляется именно в этом значении:

«И старецъ пошелъ промеж нищих тиснитца, и нищие старцу пути не дадут, и почели старца клюками бить. Бова, 33 (XVII в.). Роспись кужгорским всяким снастем рудокопнаго горного дѣла … клюка железная кузнишная, 2 лопатки. Собр. Гамеля, ст. 1, 3 (1644-1646 гг.).

Подходят уже они (калики) под Киев град … встречу им-та Владимир князь, ездит он за охотою … завидели ево калики тут перехожие, скановилися (так!) во единый круг, клюки пасохи в землю потыкали, аи сумочки исповесили.

Из улици идет стар человек Он клюкою подпирается, Золотми ключами побрякивает. Велик. Нар. Песни. II, 256».

У В. Стасова говорится [Пжк]: «Подробности костюма и внешней обстановки наших калик равномерно указывают на восточное происхождение рассказа о них. Обратим внимание на четыре пункта: 1) одежду, 2) палку, 3) сумку, и 4) книгу наших калик». Мельком заметив, что «костюм калик состоял не только из хороших, но и из роскошных кафтанов, шуб, шляп и т.д.», следует обратить внимание на то, что атрибутом калики была «всегдашняя принадлежность наших калик – палка в руке: это не только предмет, вообще необходимый для странников и стариков, но и предмет, предписанный брахманскими и буддийскими правилами веры и старым, и молодым людям». И далее: «В законах ману читаем:… Палка брахмана должна достигать вышины его волос, у кшатрия – вышины его лба у вансия – вышины его носа».

Загнутый вниз под острым углом верхний конец палки, можно сказать, вызывающе загнут вниз. – Как будто только для того, чтобы возник вопрос – зачем? – Какой прок от этого, загнутого вниз участка палки? – А ведь именно такой, спускающийся под острым углом, участок палки-посоха отчётливо виден на картинах, изображающих и колдунью на кладбище, и святого старца, широким шагом шагающего по дороге. – Имел бы он форму классического крючка, то есть форму знака доллара, – на него при остановке в пути можно было бы повесить дорожную суму (чтобы не класть на землю). – Всё польза! А так, подобная конструкция посоха имеет прагматическое значение лишь в одном случае, – если в нём увидеть заступ того, первичного, калики перехожего, выбивающего из людей хитрость и ложь заступом по голове. Просто, со временем практическое назначение заступа утерялось, и вместо того, чтобы носить достаточно тяжёлый железный заступ (который вызывал только недоумённые вопросы и смех паствы), стали пользоваться специально подобранной палкой, повторяющей заступ в проекции. Таким образом, и второй (после прекрасных физических данных) атрибут калики перехожего дошёл до наших времён. Клюка – это символ заступа.

Изложенное здесь – вынужденное отступление от основной темы. Коли работаешь с таким явлением, как заклинание, надо хотя бы на уровне «со словарём» владеть сакральным языком, представителем которого является слово «заклинание», ибо работа с заклинаниями – это хождение по краю могилы. Представленный словарь можно было бы дополнить такими словами, как «Коляда», «клясть», «клятва», «клад», «кладбище», «клевета», «клобук», «клич», «кликать», «ключ», «поклон», «клуша», «клоака» и др., но это можно отложить на потом. Конечно, все эти сакральные тайны с чертовщиной не могут впрямую быть использованы в работе с руническими поэмами. Предполагается, что вся сакрализация выветрилась из материалов «Старшей Эдды» и, в частности, из заклинаний Высокого уже к моменту фиксации текстов «Старшей Эдды». Поэтому, в заклинаниях Высокого будет искаться исключительно прагматичный, созвучный строфам рунических поэм, смысл. Высокий так расценивал свои заклинания:

162 «… хороши они,

Впрок бы принять их,

На пользу усвоить».

Из этого видно, что сам Один указывал не на магически-мистическую, но на практическую пользу, прок от следования советам, обычаям, традициям, обрядам, ритуалам, закодированным в заклинаниях Высокого. Из опыта работы с заклинаниями Высокого можно на интуитивном уровне заметить, что отнесение заклинания к той или иной руне можно сделать уже на основании первых двух (не считая полустроки нумерации) полустрок строфы заклинания. В этих полустроках содержатся ключевые слова смысла руны. Остальная часть строфы заклинания носит характер камуфляжа, чтобы в привнесённом постороннем смысле потерялся смысл первых двух полустрок, ну, и чтобы как-то завершить тему, поднятую в первых двух полустроках. Сказанное можно продемонстрировать на примере прочтения одиннадцатого заклинания Высокого из [РчВс]:

156 «Одиннадцатым

Друзей оберечь

В битве берусь я,

В щит я пою –

Побеждают они,

В боях невредимы,

Из битв невредимы

Прибудут с победой».

Сразу следует отмести флёр мистики и магии, который напустил Один в этой строфе. Ясно одно, – Высокий реально не может оберечь своих друзей от поражения и гибели и даже просто от тяжёлых ранений в битве. Тогда о чём эта строфа? – А она о практическом совете, о настоятельном совете Высокого. Он даже не советует, – он заклинает, в смысле настоятельно просит и даже умоляет своих друзей. Так, о чём же он их умоляет?

После всех неудач рунологов и филологов в попытках прочтения выражения «в щит я пою» справедливо предположить, что оно не расшифровывается именно потому, что от него ожидают слишком многого, что оно, в силу своей притягательной таинственности, стянуло на себя всё одеяло внимания исследователей, и в результате этого было незаслуженно выставлено на центральный план заклинания. Действительно, тема щита была сакрализована в связи с такими непонятыми, а потому, как представлялось, обладающими глубоким смыслом, явлениями, как пение в щит и кусание щита. Так, раскрывая смысл руны Соуло в своей книге [Нмн] Г.ф. Неменьи говорит: «Победа над льдами – одно из важнейших значений руны, недаром её называют руной победы. Поэтому, Один поёт эту руну в щит, чтобы его воины уцелели (курсив автора) в бою и победили. У германцев было принято распевать заклинания в щит, усиливавший звук». Как видно, тут тебе и непричинение вреда воинам («невредимы прибудут», то есть вернутся), или, иначе, – сохранение целостности тел воинов в бою, тут тебе и победа, тут тебе и использование щита в качестве мегафона. Там же Г.ф. Неменьи сообщает: «Большим позором считалась потеря щита, потому что тем самым человек лишался своего собственного солнца, своей солнечной богини. Так в «Германии» мы читаем: «Величайший позор – потерять щит; обесчестившему себя таким поступком не дозволяется ни присутствовать при жертвоприношении, ни посещать собраний, и много таких, которые, пережив войну, петлёй полагали конец своему бесславию». Выходит, для германца потерять щит – всё равно, что для ковбоя потерять шляпу. На страницах книг, посвящённых викингам, можно встретить заверения, что норманны перед битвой кусали свой щит, разъяряя себя. С другой стороны, приведение своего сознания в изменённое состояние, как утверждали те же книги, было свойственно только берсеркам. А берсерки не пользовались щитами, – они пользовались мухоморами. А вот, глава клана инеистых великанов, собираясь на последнюю битву, видимо, желая сохранить целостность своего тела в Рагнарёк, прихватил щит [ПрВл]: