Владимир Комаров – Проклятые чётки (страница 2)

«Слышь, Адам, а в чём смысл твоей жизни?». Оторопевший Адам, присев на пенёк, обескураженно перебирает в голове слова вопроса: «смысл», «жизнь». «Да я и слов-то таких не знаю!» – отвечает он в чащу леса. И уже про себя: «Утром я радуюсь утренней зорьке и пью росу с листьев растений.

Вечером, любуясь волнующе-щемящим закатом, я мурлычу про себя «Summertime». Днём, восторгаясь зеленью листвы и пламенеющими розами я, как молитву, возношу к небу «What a Wonderful World»… Как зануда, который при встрече с товарищем на вопрос: «Как живёшь?» – действительно начинает рассказывать, как он живёт. Да и откуда одинокому Адаму знать. что такое «смысл», что такое «жизнь», если он не знает, что такое смерть! А возможно ли сформулировать понятие «жизнь», не употребив в этой формулировке понятие «смерть»? – Если и возможно, то только так, как представляет своё бытие одинокий Адам (смотри выше). А. Шопенгауэр заметил [Шпг]: «Смерть – это вдохновляющий гений или музагед философии; поэтому Сократ и определял философию, как θαναουτ μελετη (подготовка к смерти (др. – гр.). … Даже трудно представить себе, чтобы люди стали философствовать и в том случае, если бы не было смерти». Вот одинокий Адам и не философствовал.

Выходит, необходимым и достаточным условием возбуждения в мозгу человека вопроса «Зачем я здесь?» или иначе – вопроса о смысле жизни, о цели жизни и о предназначении человека в жизни – служит такое мирское явление, как смерть человека. Только осознание человеком того факта, что он смертен, вызывает у него естественный вопрос – а какой тогда смысл жить? – И он начинает лихорадочно искать смысл, как оправдание своей жизни в надежде, что если он его найдёт, то конструктивно подтверждённый факт его, смысла жизни, существования опровергнет вдруг возникшую, но ещё не укоренившуюся в сознании, мысль о бессмысленности жизни.

А вот в реальном мире людей информация о том, что человек смертен общедоступна. Без исключения каждый человек на Земле обладает собственной статистикой, на основании которой может заявить о знании им жизни. И это только статистка, набранная на личном опыте, непосредственном участии в похоронах, например: родители, родители жены, два дяди и две тёти, три двоюродных брата, брат и жена брата моей жены, шестеро самых близких друзей, жена и сын моего друга… Уже двадцать одно, Царство им Небесное! А ещё похороны сослуживцев за многолетний стаж работы. А сколько ещё тех, кого по каким-то причинам не смог или не захотел лично проводить, но кончина которых не прошла без возвращения к тягостным мыслям! Отмечаешь только: вот и Киса ушёл, … Кирпич, … Серп… Похороны, смерть становятся обыденностью. Более того, смерть, если и не как явление, то как расхожее понятие, оторванное от своего смысла, прочно вошла в быт и в речь человека. Женщина, желающая первой сообщить подруге сногсшибательную новость, предваряет своё сообщение словами:

«Ты сейчас умрешь!». Мужчина, повествующий друзьям о комической ситуации, в которой он оказался, для пущей убедительности резюмирует: «Я чуть не умер от смеха!». А ещё для характеристики крайне нежелательной ситуации, в которой он рискует оказаться, человек использует выражение: «Усраться, и не жить!». Это отражает известный медицинский факт: в момент смерти все органы человека расслабляются до такой степени, что он испражняет из всех отверстий своего тела, всё, что в нём было. Человек в вульгарно-уничижительной форме жонглирует словом «смерть». Но в этих игривых упоминаниях смерти слышится наигранная бравада, ибо затаённый страх смерти всё же живёт в людях, что, в частности, кроется в устойчивом выражении: «Ну, тебя только за смертью посылать», которое используется в случае, например, слишком долгого, как кажется, ожидания гонца, посланного за очередной, такой остро востребованной, бутылкой водки, и которое тем самым символизирует заветное желание человека подольше не встретиться со смертью. Нет, есть, конечно, люди, которых, что называется, бог миловал не познать опыта смерти (чужой), или которые под разными предлогами избегали получать яркие впечатления от похорон, минимизируя таким образом свои встречи с проявлениями смерти. Но можно смело утверждать, что мало кому удаётся не прочувствовать подобные симптомы жизни. Таким неудачникам для осознания того, что они ещё живы, придётся удовольствоваться эпизодами жизни, когда, зажатые в дверном косяке, их тестикулы донесут до них пронзительно-радостное: «Я жив!».

Похоронная процессия при всём трагизме ситуации являет собой курьёз: уже поставленные «в верхах» в очередь на уход, потенциальные покойники с серьёзным видом сопровождают реального покойника в последний путь. И вот, идут они, такие, с подобающим выражением скорби на лицах, каждый думая о своём. Кто-то, реально убитый горем, не способен думать: он раздавлен, опустошён, для него белый свет померк. Кто-то перебирает в памяти подобные случаи (ну, надо же, вот они стоят перед глазами, как живые, – а их фамилии уже на могильных камнях). Кто-то думает о мирском (надо сегодня ещё успеть попасть в автосервис).

Кто-то думает: «Эх, чёрт, а ведь скоро и за мной потянется такая же процессия…». А лёгкий ветерок уже заметает их следы кладбищенской пылью… После поминок по усопшему все снова разбегаются по жизни. И, натянув на себя ворох дел, забав, забот, страстей, желаний, страданий и удовольствий, каждый самозабвенно занимается чем-то под этим ворохом, как под ворохом одеял. Иногда, правда, под ворох одеял до него вдруг долетает звук тишины, и он замирает. Этот звук тишины доносится к нему не извне, но изнутри его самого. И он, замерев, улетает, вслушиваясь в эту тишину. Что-то этот звук тишины ему напоминает, вызывает в памяти какие-то ощущения, навевающие смертную тоску. Однако, самопроизвольное движение вороха одеял жизни резко возвращает его в действительность, и он снова погружается в этот ворох до очередного призыва. И вот, в очередной раз, возможно уже на другом кладбище, вырываясь мыслями из липкого слоя жизни и суетливо догоняя медленно идущую по кладбищу процессию, с виновато-извиняющимся видом он спрашивает у ближайшего члена процессии: «Простите, а сегодня кого хороним?». – И с изумлением узнаёт, что сегодня хоронят как раз того, кому он задавал тот же вопрос в прошлый раз.

И вот, в очередной раз шествуя в составе печальной процессии, кто-то вдруг задастся вопросом: «И на хрена всё это?». – В смысле не похороны тела на хрена, – тело положено хоронить, – а на хрена такая жизнь? – В смысле обслуживать очередь на захоронение, в которой стоишь и ты сам. Это самообслуживание какое-то. Эмоционально подкрашенный вопрос интеллектуала из похоронной процессии в классическом варианте звучит гораздо академичнее: «Зачем я здесь?». – В смысле – не в похоронной процессии, но на белом свете. Это разновидность формулировки классического вопроса о смысле жизни. Из этого нестрогого размышления нетрудно видеть, что необходимым и достаточным условием возникновения в голове человека вопроса о смысле жизни является сама земная жизнь человека с её неотъемлемым компонентом в лице смерти. Как только впереди замаячит смерть, возникает естественная цепочка вопросов, начиная с вопроса: «Это какая же …, не спросив меня, … меня во всё это?» и вопроса: «За что?» (такая подлянка), и заканчивая вопросом: «Зачем я сюда пришёл? (какой смысл было меня сюда насильно приводить, чтобы потом насильно выгонять)». Вот этот, не известный человеку смысл, и является смыслом жизни.

Ясно, что поиски этого неизвестного смысла жизни индивида как поиски предначертанного предназначения индивида на Земле абсолютно не конструктивны, как и посыл из русских сказок: «Поди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что». Ибо цель поиска определяется, если определяется, только по окончании и в результате поиска. Ибо попал или не попал в цель выясняется лишь в самом конце жизни. Как показывают искания лучших умов человечества от Джами до Хайяма, и от Шекспира до Гёте искать смысл жизни в следовании общественной морали, статусности индивида или финансового благополучия, да и просто земных устремлений бесперспективно. Результаты поисков авторитетных инженеров человеческих душ показывают, что в итоге все их искания равноудалены от того, что можно было бы посчитать смыслом жизни человека, от того, что не вызвало бы вопрос: «А если бы ты вовсе не родился, тебе не хватало бы этого?». Мог бы ты, перед тем как вступить в жизнь, честно и со всей ответственностью сказать себе: «Мне будет не хватать наших бесед». Какой бы смысл жизни ни придумали себе люди, все мы покидаем земную жизнь на общих основаниях. Часто можно встретить, например, такое: «Я вижу смысл своей жизни в служении людям». В том смысле, что если бы такого случая – служить людям, – не представилось, то жизнь стала бы бессмысленным времяпрепровождением, и с ней, видимо, следовало бы покончить. Как видно из приведённых примеров, существование, нет, неправильно, – вера в существование смысла жизни выступает необходимым и достаточным условием воли к жизни, а её полное отсутствие – необходимым и достаточным условием воли к смерти. В то же время, налицо парадокс: во всех (за малым исключением) случаях полного бессмыслия, как полагает человек, земной жизни он же в нарушение всей логики полагает, что смысл жить всё-таки ещё есть! А это свидетельствует в пользу того, что на земном языке не существует адекватной формулировки смысла земной жизни человека, как не существует и самого невыразимого смысла земной жизни. Но этот парадокс не может остановить, пусть и тупую, но пытливую мысль в поисках ответа на вопрос: «Так что же это такое, «Смысл жизни»?».