Владимир Комаров – Проклятые чётки (страница 4)

Эта жуткая необходимость побудила человека перевести явление смерть из категории запредельного в бытовую плоскость, мол, дело-то житейское. В человеке зрело неосознанное желание обрядить смерть в мирскую атрибутику, как обычное явление жизни земной, и тем самым как бы приручить смерть, подружиться со смертью. Коль скоро смерть человека является явлением мирским и к тому же традиционным, вынужденно сложился прижизненный Ритуал подготовки к смерти. Эта традиция приготовления ещё живущего, находящегося в здравом уме и трезвой памяти человека, к переходу в потусторонний мир общеизвестна и интернациональна. На Западе бытует выражение «привести дела в порядок». Когда появляются объективные (или субъективные, в зависимости от индивида) признаки приближения смертного часа, ответственный человек старается распорядиться своим имуществом, расписав всё в завещании, и отдаёт долги материальные и моральные, чтобы его доброе имя не полоскали в грязной воде в то время, как он будет на небесах. Если будет. В России подготовка к смерти выливается в поистине трогательный ритуал, распространяющийся на часть жизни человека, непосредственно инициирующего этот ритуал, и его близких, вовлечённых в него. Эти приготовления вызывают у наблюдающих одновременно и щемящее чувство жалости к человеку вообще, и умиление по поводу почти радостных хлопот готовящегося, и гнев на холодную бездушную реальность, смеющуюся над всем этим. Прежде всего следует упомянуть о так называемых «смертных», то есть денежных средствах, которые человек начинает планомерно откладывать от своего небольшого дохода, чтобы его душеприказчикам, – детям, родным, друзьям, соседям, – было на что похоронить его тело. Ведь уход в Небытие тоже денег стоит. Кстати, о деньгах: в России, как правило, завещать нечего. А долги отдавать не принято. И это, хотя и не единственная, но всё же польза от смерти: всем прощаю! Надо и о месте на кладбище позаботиться, – если нет семейного захоронения, надо бы прикупить место на кладбище. Хорошо бы с видом на поле или на реку. Лучше, конечно, с видом на море. Да чтоб землица была не тяжёлая, глинистая, а лёгкий сухой песочек, чтобы камнем не давил на грудь. Неплохо бы и памятник согласовать или хотя бы крест или крест-часовенку. И домовину, то есть гроб, надо бы выбрать заранее, и прицениться к модельному ряду для учёта в сводной спецификации «смертных». Ну, и, конечно, самое приятное, – выбор собственного вида в гробу на глазах людей. Для мужчин это, как всегда, довольно просто: строгий чёрный двубортный пиджак, притален совсем слегка, нагрудный карман пуст, отутюженные брюки и ворот белой сорочки, галстук, не кричащий, но и не деловой, – чай, не на совещание всё же. Ботинки – всё равно какие: говорят, хоронят в белых тапочках. У женщин это более вдумчиво, и одновременно трогательно: начавшиеся в виду ожидаемого печального события занятия ритуального характера вскорости переходят в приятные хлопоты, а само ожидаемое печальное событие приобретает характер светского, правда одноразового. Итак: вот те новые туфли, на среднем каблуке, такие красивые, бежевые, итальянские из Пассажа, не надевать – они жмут, одеть беленькие тоже на среднем каблучке, они хоть и ношеные, но совсем немного, бархатный костюм бордо с юбкой, губная помада (вот, специально кладу в этот ящичек трюмо, потому что вот та меня старит, а эта смотрится не подобающе случаю)… Да,… и запудрить пигментное пятнышко, которое недавно проявилось у меня на левом виске… Ну, вот, вроде бы и всё… Вот так, постоянно держа на контроле все нюансы предстоящего, уже траурного, ритуала, многократно возвращаясь к основным его моментам и деталям, окидывая строгим ревизионистским взглядом свой будущий облик в гробу, и корректируя расчётный и фактический размер «смертных» с учётом форс-мажорных обстоятельств и инфляции, по деловому, с определённой уверенностью в том, что он предусмотрел всё возможное, человек проживает остаток жизни в ожидании вызова в Небытие. В связи с этим естественен недоумённый вопрос: как в жизни человека уживаются подобная обыденность смерти и страх смерти? – А так и уживаются, что обыденность выступает как прививка, антидот от яда страха смерти. В качестве лакировки страха смерти человека высшие силы предусмотрели её массовость.

Неоспоримым является тот факт, что люди, в большинстве своём, стыдятся своего страха смерти. Жить, сознавая своё неуклонное движение к смерти, жить, как баран, добровольно (в смысле собственными ножками) идущий на закланье, унизительно для человека. Жить смиренно, никак не пытаясь прекратить это безобразие. Жить, сознавая, что ничего изменить не можешь. Жить, ощущая собственные беспомощность и бессилие, каким бы сильным мира сего ты ни был. Жить, постоянно страшась смерти и стыдясь этого своего страха. При встрече со смертью спадает весь приобретенный за жизнь антураж, как спадают трусы в следствие лопнувшей резинки. Жалкое и унизительное зрелище. По этому поводу у Л. Н. Толстого есть интересное высказывание: «Когда стар становишься, удивляешься, как это люди не думают о смерти. Следовало бы детям… внушать о ней, а её скрывают, как хождение на час. Если бы думали о ней, видели бы, что она неизбежна. Тогда смысл жизни другой становился бы, не жили бы одной телесной жизнью, которая кончается. Искали бы другого смысла, который со смертью не кончается. Жили бы нравственно» [Тлс]. Опуская моралите Л. Н. Толстого о нравственности, предлагается сосредоточиться на «хождении на час». В обыденном бытии, которое включает в себя и смерть, у людей, почему-то считается неприличным, неуместным упоминание смерти без веского на то повода (как будто количество человеческих смертей, не меньшее количества человеческих рождений, не является таким веским поводом), как неприличным, как отмечает Л. Н. Толстой, считается объявление во всеуслышание о своём походе в туалет «на час», то есть покакать (да и пописать, тоже). Да и в наше время за вынос темы смерти на страницы книги, да ещё всерьёз, вполне можно удостоиться укоризненного восклицания прогрессивной общественности: «Как не стыдно! Взрослый человек, а вместо того, чтобы наставлять младшее поколение на свершения, на долгую светлую жизнь, занимается тем, что пугает и себя и других смертью! Как будто это что-то невиданное и неизвестное людям. Да люди живут со смертью всю свою историю! И неплохо живут, между прочим!».

Заговаривать о смерти всуе считается дурным тоном. Закон Божий учит: «Не поминай имени Господа Бога твоего всуе». А Святитель Николай Сербский так комментирует этот тезис [Срб]: «Что? Разве есть такие, кто смеет поминать всуе страшное и таинственное имя Господа Бога Всевышнего? Когда на небе произносится имя Божие, то склоняются в страхе небеса, звезды сияют ярче, Архангелы и Ангелы воспевают: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля Славы Твоея», а святые угодники Божии падают ниц. Как же тогда смертные уста дерзают поминать Наисвятейшее имя Божие без душевного трепета, без глубокого воздыхания и тоски по Богу?». А ведь бог – это только Вера, а Смерть – вот она, материализована на ближайшем кладбище. Так как же тогда смертные уста дерзают поминать Смерть без душевного трепета? – Выходит, это слово на Земле должно быть исполнено гораздо большей силой, чем имя бога. Вот мирское общество и учит молчаливо, что смерть относится к области сакрального, и не стоит произносить это слово всуе. Как говорится, в доме повешенного о верёвке не говорят. А все люди являются потенциально повешенными (или утопленными, или четвертованными, или расстрелянными, или…). Неосторожное, неуместное упоминание смерти ввергает окружающих в душевный дискомфорт и заставляет стыдливо отвести взгляд, как будто их уличили в малодушии. И возразить-то нельзя, потому что окажешься в глупом положении. Ибо возражение должно содержать утверждение, что нельзя же вот так, в офисе, при всех, упоминать о смерти, как нельзя пукнуть в микрофон. И в результате все присутствовавшие при этом, оказались в бане, – голыми, как и все, и такими же жалкими и мокрыми от пробившего их холодного пота. Страх смерти заставляет людей в обществе играть в унизительную для них игру в пряталки (или прятки?), – прятать страх смерти и прятаться от него. Так что, в каком-нибудь тёмном углу мира могут оказаться вместе, прижавшиеся своими бренными тельцами друг к другу, прячущиеся от страха смерти, несчастные сильные и слабые мира сего. А ещё, молчаливое единодушие людей в избегании ими темы смерти обусловлено тем, что, напоминание о ждущей своего времени смерти, фактически уличает их в несоответствии той серьёзности, с которой они относятся к жизни в миру, той уверенности в себе и ответственности за свою собственную жизнь, которые они источают, демонстрируют и декларируют окружающим и всему миру, их аксиоматичному страху перед смертью. Потому что, они понимают, что их тем самым уличают в признании ими же самими всего драматизма этого диссонанса (ну, не дураки же они, в конце-то концов, чтобы не понимать смехотворность своих потуг на планирование жизни в условиях внезапности смерти), и одновременно в попытке трусливого сокрытия этого своего понимания, что является, по существу, признанием их собственной слабости. А что им ещё остаётся делать, как не выстраивать рукотворную и нерукотворную баррикаду перед неминучей смертью, некое нагромождение земного, которое могло бы оправдать их жизнь, в смысле уравновесить смерть.