Владимир Комаров – Проклятые чётки (страница 5)
Как говорится, все мы немощны, ибо человеци суть! Здесь можно было бы возразить: люди выстраивают заслон смерти из того, что, как они считают, сильнее смерти, а именно, – из высоких категорий загробной жизни, попирающих смерть, как, например, Георгий Победоносец, попирающий Змия. Но тут же следует возразить на это потенциальное возражение: нет, всё это – разговор про халву, ибо говорят они об этом земным языком и оперируют земными представлениями о внеземном.
Почему люди, мирясь с неизбежностью смерти, в то же время протестуют против неё? – Можно было бы сказать, что люди, не особо веря в свою праведность, страшатся тех страшилок, которые рисуют религии в загробном аде. Но ад не определён как конструкция святого учения в святых писаниях, имея в виду первоисточники религий. Ад, да и хозяин Ада – Сатана, являются плодом откровений, озарений, прозрений так называемых святых отцов Церкви и художников, творчески развивавших эту тему. Это они наполняли изначально пустой, а потому неинтересный, потусторонний мир конструкциями и обитателями. Подобный страх не смерти как сущности, но её образа из художественного произведения, вышедшего из-под руки человека, был бы понятен в отношении ну уж очень верующих людей, начитавшихся церковных книжек и наслушавшихся разного рода проповедей. Это как вера в мир, рисуемый книгами жанра фэнтэзи. Большинство же людей, не читавших ни церковных книжек, ни «Фауста» Гёте, ни «Божественной комедии» Данте, не знакомых с картинами Босха, Боттичелли, Мемлинга, Блейка, Доре, но знакомых с «прелестями» предполагаемой загробной жизни только понаслышке, страшит не перспектива, в которую они не верят, или которую они не видят, но расставание с физическим миром, с тем, чем они располагают здесь, на Земле: солнышком, тёплой постелью, видом из окна дачи,…
Ранней осенью выводок синичек познаёт мир и входит в него, знакомясь со всем новым. Они весело и безбоязненно залетают на открытую террасу дома, порхая в ней и заглядывая в окна. Они готовы сесть на руки сидящего там человека, с интересом заглядывая своими любознательными чёрными глазками в его глаза. Они не боятся. Они ещё не пуганные. Но на следующий год они себе уже не позволят такого легкомыслия. они будут бояться человека. Они примут его в свой мир. Маленький мальчик влипает в манящий мир, протягивая свою ручку к красивому живому синему цветку и ковыряя пальчиком таинственные дырочки в блестящем кругляшке. Он не боится мира. Он его ещё не знает. Он ещё не пуган. Весь мир принадлежит ему и создан только для того, чтобы служить ему. Его манит огонь горящей конфорки газовой плиты и красивая электрическая розетка. Но скоро он подрастёт и начнёт бояться этих вещей. Он примет их в свой мир. Познав мир, влипнув в него всем своим существом до срастания с ним кожей и внутренними органами, человек, рассматривает этот мир как продолжение себя, и считает его своей страховкой, своим заложником, встающим между ним и смертью, одновременно приобретая страх расставания с этим миром. Ну, как же, – это же моё! В психологии такое явление получило название «инфляция эго». «Я употребляю термин «инфляция» для описания психологической установки и состояния, которое сопровождает идентификацию эго с Самостью. В этом состоянии нечто малое (эго) присваивает себе качества чего-то большого (Самости) и в результате настолько увеличивается, что выходит за пределы своих размеров. Мы рождаемся в состоянии инфляции. В младенческие годы не существует ни эго, ни сознания. Всё находится в сфере бессознательного. Латентное эго пребывает в состоянии полной идентификации с Самостью» [Эдг]. Любовь родителей к тебе и твоя любовь к родителям очевидно не симметричны. Родители любят тебя безусловно. И не только потому, что, как это принято, видят в тебе своё продолжение, своё условное бессмертие. Они просто любят тебя как своего ребёнка. Ты, несомненно, тоже любишь своих родителей. Но ты их, как говорят, не выбирал, и ты их не ожидал. Это ты для них был желанным (что, правда, тоже не всегда). Чего ты, при всей своей сыновней любви, со своей стороны не можешь сказать о своих родителях. Ты любишь их в том числе за то, что они служат тебе, во всяком случае в юности, а у некоторых и до седых волос, и защитой от мира, и воротами в мир. Родители существуют для тебя.
И даже спустя много лет, на могилке родителей ты жалеешь не их, – а чего их жалеть, они уже отмучались и сейчас находятся в Царстве Небесном, – жалей себя! Им ты был нужен.
Через них, их руками, мир притягивал тебя к себе. А теперь… И в отношениях с другими людьми наблюдается всё та же несимметричность. Ты любишь своих друзей, но всё же самым ценным в этой дружбе ты считаешь их любовь к тебе. Случаи, когда тебя не очень любят, а ты весь исходишь от любви к ближнему до такой степени, что кушать не можешь, и готов из-за него на рельсы – это очевидная патология, нездоровье психики. Также и сослуживцы, и просто знакомые, и малознакомые, и совсем незнакомые люди на улице – они все существуют, потому что существуешь ты. Ты видишь мир из окна своего кабинета. Мир центричен. И в центре мира находишься ты, твоё эго, твоё Я. Это нормально. Весь мир – это твоё. Твоя среда душевного комфорта. Потеря даже части мира – для тебя уже сигнал тревоги. «Ребёнок буквально воспринимает себя как центр мироздания. На начальной стадии мать удовлетворяет этому требованию; поэтому вначале такое отношение поощряет в ребёнке чувство, что его желание является вселенским повелением, и только так, а не иначе, и должно быть. При отсутствии постоянной и безоговорочной готовности матери удовлетворять эту потребность ребёнка он не способен психологически развиваться. Тем не менее, проходит немного времени, и мир неизбежно начинает отвергать требования ребёнка. На этой стадии начинается распад первичной инфляции, поскольку опыт показал её несостоятельность… В процессе узнавания, что ребёнок не является божеством, которым он себя считал, возникает незаживающая психическая рана. Ребёнок изгоняется из рая, и тогда возникают чувства разлуки и постоянной ранимости» [Эдг]. Когда мир отрывают от него, или его отрывают от мира, ему больно, ему страшно, – ведь он не был в такой ситуации, точнее, он не помнит такую ситуацию, тогда он остаётся ни с чем. Когда его вырывают из мира, оставляя в миру оторванные от него ошмётки, его вырывают из Бытия.
Э. Эдингер в своей книге [Эдг] замечает: «Практически никто из нас, хотя бы в глубине души, не лишён остаточного признака инфляции, которая проявляется в иллюзии бессмертия. Вряд ли найдётся хотя бы один человек, абсолютно свободный от идентификации с этим аспектом инфляции. Поэтому близкое соприкосновение со смертью вызывает утрату иллюзий». Здесь можно напомнить, что термином «инфляция» в аналитической психологии обозначают разрастание эго человека вплоть до размеров Самости, что дарит ощущение всемогущества и бессмертия, как бога. Подобная инфляция свойственна человеку в его детском возрасте. И потому её связывают с инфантилизмом в отличие от отчуждения эго от Самости, и набиванием шишек в процессе познавания мира.
Вот в результате такого познавания реального мира человек познаёт и смерть в этом мире, что приводит к освобождению от иллюзий детского возраста. Но приведённую цитату Э. Эдингера, точнее тезис из неё: «близкое соприкосновение со смертью вызывает утрату иллюзий», можно трактовать и в обратном смысле. Если, рассматриваемый в прямом смысле, этот тезис означает утрату и переоценку ценностей и привязанностей по дороге человека к смерти, то, рассматриваемый в обратном смысле, он означает встречу один на один со смертью в следствие утери по каким-то причинам своих привязанностей к миру. Утрата накопленных в ходе жизни иллюзий открывает, оголяет смерть, скрывавшуюся за ширмой этих иллюзий и привязанностей. При всей этой неприглядной картине воцарения страха смерти относительный оптимизм сохраняет лишь А. Шопенгауэр, как бы оппонируя самому себе в эпиграфе, [Шпг]: «… лишь мелкие, ограниченные люди боятся смерти как своего уничтожения, людям же высокоодаренным такие страхи совершенно чужды». Он считает, что «высокоодарённые» люди с лёгкостью оперируют такими категориями, как «Бытие» и «Небытие», уверены в том, что в Небытии извечно и вечно существует (хотя употребление «существует» применительно к несуществующему как-то не вполне) представитель, прообраз образа человека в Бытии, что служит выражением идеи его вечной жизни. И на основании этого высокоодарённые люди заключают, что коль скоро к моменту их проявления в Бытии прошла вечность их пребывания в Небытии, то их не должен беспокоить и возврат в это Небытие навеки. Что называется, зашёл, заплатил, посмотрел кино «дас ист фантастиш», и, ничуть не сожалея, вышел. Итак, высокоодарённые люди совершенно не боятся смерти земной, им не знаком страх смерти. А это значит, что они потенциально готовы с лёгкостью, без сожаления, по своей воле, в любой момент покинуть этот мир. И не сделали этого до текущего момента только потому, что что-то постоянно задерживало их в нём, отвлекало от задуманного. Но это «что-то» настолько незначительно, настолько эфемерно, что достаточно малейшего дуновения ветерка или взмаха крыла бабочки, чтобы они сошли с лезвия бритвы на обочину Небытия. Но они не сходят. Как не сходят с дорожки сознательно те два процента самоактуализированных по Маслоу. Там же А. Шопенгауэр замечает: «В исследовании этого вопроса я хочу прежде всего выходить из совершенно эмпирической точки зрения. – …если исходить из опыта и размышления, то небытие безусловно следует предпочесть. Если постучать в гробы и спросить мертвецов, хотят ли они воскреснуть, то они отрицательно покачают головами… даже веселый, любезный Вольтер не мог не сказать: «мы любим жизнь, но и небытие имеет свою хорошую сторону… я не знаю, что такое вечная жизнь, но что касается этой жизни, она дурная шутка»… (Прямо как Мумитроль в к/ф «День Радио»: «Я, конечно, мало что знаю о редких животных, но вот соседка моя по лестничной клетке, – вот она редкая сука!» –