Владимир Комарьков – Хроники Арли. Книга 4. Я мудрец (страница 18)

– Может, и проживешь чуть дольше, чем я думал, – хмыкнул капитан Хьярвард. – Пошли уже, а то у командора и для меня кол найдётся.

Не знаю, кому как, а у меня возникло полное ощущение, что мы попали на прием к королю. Зал оказался таким большим, что даже сотня факелов не справлялась с тьмой по углам. В противоположной от входа стороне на возвышении стояли три трона (иначе и не назовешь). Перед ними – длинный-предлинный стол. К центру этого аэродрома вела дорожка. Не красный ковер, конечно, но с тем же самым предназначением – чтобы предстать пред ясны очи сидящих сверху, нужно пройти по ней шагов, наверное, пятьдесят или больше. И пройти придётся – креслица-то не пустые.

Привычно подтянув поджилки и нацепив на лицо самое смиренное выражение из всех возможных, я бодро засеменил вперёд. Освещения тут тоже вполне хватало, чтобы ещё издали разглядеть мрачную тучу над центральным седалищем, так что следовало сразу настраиваться на капитальную «промывку мозгов». Командор крепости – это здешнее божество, боги на Арли, как я уже успел убедиться, добрым нравом не отличаются. Ну, а так как я уже взял на себя старшинство в группе и публично о том заявил, то и все шишки, как обычно, ожидаемо достанутся мне – ничего тут не поделаешь. Надо на будущее подумать о том, чтобы заняться коллекционированием. Для потомков.

Кроме всего прочего, передо мной стояла и другая проблема: как называть этого сурового дядьку? Промахнешься с титулом и званием – вовек не отмыться.

– Ваше… – начал я, останавливаясь шагах в десяти от стола, но это все, что мне удалось сказать.

– Как ты, щенок, посмел ослушаться моего приказа?!

«Ничего ж не сделал, только вошел», – мелькнуло у меня в голове. Это плохо, когда не дают оправдаться. С таких вот слов обычно и начинается что-нибудь неприятное. Короче, огребу я сейчас по самые…

– Ваше… – вторая моя попытка также окончилась неудачей.

– В карцер его! На неделю!

Два мужика по правую и левую руку от командора переглянулись. Во взглядах обоих мелькнуло недоумение. Как же – десять минут назад они услышали удивительную историю про то, как зеленый пацан одолел злобного, сильного, практически неуязвимого хищника, а тут – на тебе: в карцер. Впрочем, вмешиваться в процесс не стали – ну, как же, на душе всегда тепло, когда счищают шкуру не с тебя самого.

– Ваше… – попробовал я в третий раз, но, видно, сегодня судьба была не на моей стороне.

– Капитан! – проревел командор в доспехах, резво вскакивая с кресла, отчего по залу раздался звук консервных банок, скачущих по камням на ниточке за велосипедом. – Что вы застыли, как девица на первом свидании?! Исполнять! Стража, в кандалы его!

От стен отделилось два человека, которые по какой-то причине до сих пор оставались в тени, и меня под белы рученьки вчетвером вынесли из зала. Напоследок я перехватил бешеный взгляд Оррика, и отрицательно замотал головой – не хватало нам ещё и тут разборки устраивать. Лучше я тихо-спокойно посижу в камере и подумаю над своим поведением, чем нам всем пришьют что-нибудь вроде «измены родине» да под барабанную дробь из бойниц покидают в ров – было тут в ходу подобное развлечение.

Последнее, что я слышал, оказались пожелания всем несогласным отправиться демону в задницу. Учитывая же, что тут и так до нее рукой подать – идти придётся недалеко.

Глава 5

Лязгнул отпираемый засов, проскрипела несмазанными петлями дверь, и раздался чей-то недовольный голос с визгливыми интонациями:

– Выходь! Выходь, ну, где ты там?!

Неделя карцера в мои планы никак не входила, вот только никто ими не поинтересовался. Сказано: «В карцер!» – значит, в карцер. Скорость, с которой я очутился в подземной тюрьме, свидетельствовала о том, что командующего в крепости уважают (или боятся, что в общем одно и то же), его распоряжения исполняются беспрекословно и бегом. Я и глазом моргнуть не успел, как тяжелая, окованная железом дверь с грохотом захлопнулась за спиной, отрезая меня от моих друзей, от света да и вообще от внешнего мира.

Хорошо хоть про кандалы то ли забыли, то ли оговорка командора имела целью лишь напугать. Признаться честно, ему это вполне удалось. Воспоминания о железных украшениях у меня самые пакостные.

– Приехали, – эхо от моего унылого голоса услужливо подсказало, что в моих нынешних хоромах особо не разгуляешься.

Две тоненькие, дрожащие светлые полоски – над дверью и под ней – вот и все освещение. А по мере того, как в отдалении замерли звуки шагов тюремщика, пропало и оно. Косяк. Что мне стоило оглядеться, когда охранник с факелом отпирал дверь? Но нет, пыхтел от негодования и злости. В итоге полная темнота и неизвестность.

Догадки насчет размера помещения подтвердились: в моем распоряжении оказалось два на два жилой площади с дыркой в углу. Ее я нащупал ногой, по щиколотку провалившись в холодную, склизкую жижу. Впрочем, каменные стены недалеко от нее ушли. Нестерпимо захотелось принять душ и вымыть руки с мылом – да откуда ж тут взяться таким несусветным удобствам?!

Одним словом, я получил во временное пользование санузел, сильно совмещённый со спальней. Очень сильно. Кроме вышеуказанной дырки в полу, иных приспособлений для жизни узникам не полагалось. Даже на обыкновенные доски администрация тюрьмы не расщедрилась, и спать мне придется прямо на неровном, холодном полу. Впрочем, как я уже успел убедиться, местные в принципе придерживались абсолютного минимализма. Хорошо хоть не пришпилили к стенке, – кто знает, какие тут нравы.

– А ведь слово давал, – произнес я и понял, что в голосе не хватает уверенности.

Ну, да, давал, – что больше никогда и ни за какие коврижки не попаду в камеру. Даже на день. Впрочем, это же не тюрьма в полном понимании этого слова. Имеет место воспитательный процесс. А какое общество, такой и процесс. К тому же тут кормят, поят и не мешают спать – чего еще нужно после трехмесячного перехода?!

– Выходь, кому грю! – недовольства в голосе надзирателя явно прибавилось, и на этот раз тьму камеры разорвал показавшийся мне невыносимым свет факела. Как будто в пещеру занесли кусок солнца. Я зажмурился, но пробивало даже сквозь веки. Сильная физическая боль – будто по глазам полоснули бритвой.

Мне хватило сил, чтобы отвернуться.

– Да иде ты там? Уснул?!

«Да я бы с радостью, чувак!» – подумал я с тупым раздражением, пытаясь заставить работать задубевшие от холода связки.

Реальность расставила все по местам. Занятий в камере оказалось немного: ходьба, зарядка, отжимание. Ну, помечтать ещё можно в стиле: «Вот выйду на белый свет, вот найду того…» Хотя чего его искать-то, обидчик даже не прячется. Сидит себе преспокойненько на местном трончике и в ус не дует. И фиг ты ему что сделаешь! Вот выйти бы в самом деле…

Сон… не шел, хотя к концу «профилактической» отсидки спать хотелось дико. Но темнота «хоть глаз выколи» оказалась не единственным неудобством. Вторым моим неизменным спутником на все девять дней стал… холод. Казалось, даже самая последняя клетка организма ощущала его столь отчетливо, что постепенно перестали помогать даже самые интенсивные упражнения. Отжимаясь или выполняя прыжки, мысленно я представлял, что потихоньку покрываюсь корочкой льда. Чего уж говорить о вынужденном отдыхе, когда, свернувшись калачиком или привалившись спиной к стене, пытался сохранить остатки тепла. Модернизированный организм Убийцы не давал мне заболевать, но вот от переохлаждения это Темного Властелина ни капельки не защищало.

Вообще это был не совсем сон. Скорее, короткое забытье, потому что под конец мне пришла в голову мысль, что замерзнуть насмерть, – это вполне реально. А замерзают как раз во сне, и я от этого ни капельки не застрахован. Поэтому спал я урывками и не очень уж крепко, за эти дни доведя себя до полуобморочного состояния.

К тому же после стольких дней темноты свет показался таким ярким, как будто смотришь на солнце. Глаз не то, что не открыть, но даже рукой бы закрылся, если бы мог вот так запросто ее донести до лица. На то, чтобы встать, сил вообще не осталось. Сколько я здесь уже? Такое впечатление, что месяц. Или даже год.

Судя по звукам, за мной пришли двое, один из которых, видимо, держал факел, а второй – пытался понять, почему это объект не реагирует на приказы. Понемногу мои глаза всё-таки привыкали к свету, и я рискнул их приоткрыть в тот момент, когда кто-то вошедших закрыл собой прямой свет от факела.

– И че такую соплю в холодную кидать… – недовольно ворчал бородатый в толстом полушубке с уже привычными кожаными нашивками. – Околеет же…

Оп-па! Да это же Брислав! Вот почему голос показался мне таким знакомым. Я попытался поприветствовать его, но из горла вырвался только какой-то хрип. А дальше заставник принялся безжалостно растирать мне руки и ноги, поворачивая то так, то сяк, словно безвольную куклу. По мере возвращения чувствительности тело отзывалось миллионом «муравьев», разбежавшихся под задубевшей кожей.

Наверное, я все-таки застонал.

– Терпи, сержант, – с удовлетворением в голосе прорычал Брислав и принялся мять мои мышцы с удвоенной силой.

Минут через десять такого ада я взмок и попытался отнять у заставника руку.

– Живой! – с плохо скрываемым облегчением проскрипел тюремщик и зашелся в надсадном кашле. – Ничё ему не будет, я ж говорил!