Владимир Комарьков – Хроники Арли. Книга 1. Где я? (Переиздание 2025) (страница 6)

Спотыкаясь очередной раз, я чувствовал немалое раздражение парня, замыкающего процессию. Юноша на вид примерно моего возраста, изо всех сил старался походить на старших. В такие моменты он изрядно сопел, – похоже, ему велели за мной присматривать, и это ему не слишком-то нравилось. Остальные же меня просто не замечали.

Мои старания идти по лесу, как можно аккуратнее, не оценили – так получалось даже хуже. Кроме того, проделанная дорога, нервное напряжение, постоянное недоедание и жажда – все это окончательно меня доконало. Сила воли – единственное, что еще держало меня на ногах. Ко всему прочему я накрепко усек правило: скорость колонны равняется скорости самой медленной ее единицы. И под конец мне стало казаться, что долго мою неуклюжесть терпеть не будут.

Когда мне стало все равно, прирежут меня, или я умру от разрыва сердца, чаща распахнулась, и мы выбрались на довольно приличных размеров поляну. Пошатываясь, я с трудом огляделся вокруг, кровь так сильно стучала в ушах, что, казалось, порвет перепонки. Черт, да лучше спортзал и тренер Серега по кличке Садист, чем повторить этот безумный марш!

Все ещё пребывая в трансе, я, словно сомнамбула, захромал к ближайшему костру и со стоном повалился на землю. Плевать, что мне там что-то кричат. Загоняли сивку крутые горки. Словно сквозь марево, до меня донесся смех сразу нескольких человек. Ну и пусть себе ржут! Дыхание с хрипом вырывалось из легких, в голове бил набат, а в спину словно воткнули раскаленную спицу. Что мне какой-то смех?

Я устал настолько, что не мог спать. Сфокусировав взгляд, рассмотрел, что в ногах потрескивали дрова, и почувствовал, как жар от костра накатывает упругими волнами. Наконец-то никуда не надо идти. Мне было хорошо от одной мысли, что можно закрыть глаза и подставить лицо легким касаниям лесной прохлады. Сила воли, толкавшая меня вперед последние несколько часов, растворилась словно вода в песке, оставив безвольный остов из костей и мяса. Я даже боялся пошевелиться, чтобы все это не рассыпалось в прах.

Рядом остановилась чья-то тень. Сил не было даже для того, чтобы насторожиться, и я, как ребенок, решил не открывать глаз. Меня нет, я спрятался, если мне вас не видно, значит, быстрее проходите мимо. Разве вам не известны правила?

Чужое присутствие не пугало, а, скорее, вызывало досаду – так мы реагируем на присутствие комара в тёмной комнате: пищит в темноте, не кусает, но хочется взять газету и показать стервецу, на чью кровь он покушается. Пальцев коснулось что-то теплое и гладкое, вызывающее желание обхватить, задержать тепло у себя.

В следующую секунду мои ноздри затрепетали. По телу прокатилась сладостная волна – аромат, ударивший в нос, возвестил о появлении того, что, словно эликсир жизни, вдохнет силу в мое почти мертвое тело. Еда. Одно ее присутствие прошлось живительной волной, пальцы судорожно стиснулись, вырывая у призрака кусочек его тепла. Следом в руку мне сунули ложку, и я несколько секунд тупо ее рассматривал, не зная, что делать.

Дайте мне точку опоры, и я переверну землю, сказал когда-то Архимед. Ерунда! Дайте голодному еды вдоволь, и он возлюбит весь мир, что, согласитесь, гораздо труднее.

До мира мне не было никакого дела. Счастье сосредоточилось прямо в моих руках, обжигало язык, таяло во рту, и я готов был драться с кем угодно, чтобы продлить это ни с чем не сравнимое ощущение горячей пищи. Похлебка и без всякого мяса восхитительно пахла, все больше разжигая мой аппетит. С каждой ложкой, с каждым глотком меня наполняло силой. Краски возвращались в окружающий мир, а вместе с ними пришли звуки и люди.

Глава 5

Я что и правда потерял сознание? Или мне это почудилось?

В душе царил покой, я был уверен, что все люди братья, а заодно выступил бы за мир во всем мире. Так мне тогда казалось. Если у вас есть ваша крыша над головой, если еда для вас – это трехразовая обыденность, то вы не поймете то, что я сейчас чувствую.

Проморгавшись от счастья, обильно выступившего на лбу, я с блаженной улыбкой обвел лагерь взглядом. Нужно было понять, куда на этот раз меня занесло.

Лагерь бурлил эмоциями. Нас, очевидно, ждали: едва часовым стало известно о появлении отряда, поднялась суета. Но не бестолковая, нет, каждый знал свое место. Для всех нашлось свое дело. Вернувшихся посадили обедать, горячее досталось не только мне. Наши провожатые с неменьшим энтузиазмом уплетали похлебку за обе щеки, оживленно переговариваясь за соседним костром. Но я, как и раньше, ни бельмеса не понимал. Судьба устала мне намекать: учи язык!

С радостью, только как?

У края поляны, поблизости от того места, где мы вышли из леса, дымился большой черный котел. Возле него на свежесрубленном чурбачке чинно восседала героических размеров женщина. Она зорко посматривала на обедающих, регулярно гоняя за добавкой шустрого пацана лет десяти. Большущий, величиной с его голову, котелок в его руках стремительно проносился по всей поляне, сопровождаемый одобрительными взглядами и возгласами.

В центре, насколько я мог разглядеть, пирамидками стояли луки, рядом лежали тощие мешки из грубой ткани. Даже с виду она была лучшего качества, чем моя нынешняя одежда. С другого края пряталась приличных размеров палатка. Купол поднимался метра на три и крепился к веткам деревьев, нависавших над нами. У входа стояли двое и лениво переговаривались.

Лагерь опять зажил прежней жизнью, ничем не выделяясь на фоне лесного многоголосья. Пройдешь мимо и не заметишь. Сразу чувствовалась сноровка тех, кто здесь обитал.

Меня посадили отдельно. Хотя я вроде бы сам упал у первого попавшегося костра, но никому не пришло в голову составить компанию. Я их понимал. Кому по сердцу общество чужака? За мной вроде бы не следили. Но когда паренек, пробегая мимо, попытался налить мне добавки, его сурово окликнули, и он с извиняющейся улыбкой поскакал дальше. Второй порции мне не досталось, и мяса в миске я не нашёл, хотя, приглядевшись, заметил, что другим положили изрядно. Впрочем, обиды я ни на кого не держал – научился ценить то, что имею.

А вот на воде экономить не стали, и парень принес деревянную чашу, наполненную до краев, и холодную настолько, что сводило зубы. Я пил маленькими глоточками, наслаждаясь, впитывая прохладу всеми клеточками своего тела. Эта чаша показалась мне даром богов. Казалось, я не пробовал ничего вкуснее целую вечность, а источник в шахтах, отдающий железом и серой одновременно, теперь вспоминался с брезгливостью и отвращением.

Утолив голод и жажду, я вновь принялся клевать носом и даже не заметил, как тот же пацан притащил мне кусок толстой ткани. Говорить он не пытался, с интересом меня разглядывая. А когда я недоумевающе развернул подарок, жестами показал, что в него следует укутаться, как в одеяло. На этом и закончился мой первый день в лагере.

Проснулся я снова один, но решил от костра не отходить. Вряд ли кому-то понравится, когда незнакомый человек бродит по лагерю и всюду сует свой нос. Да и с моего места мне открыт практически каждый угол, так что любопытство можно удовлетворить и отсюда: наблюдать за людьми мне не запрещали, и я вовсю воспользовался этой возможностью.

Довольно скоро занятие мне наскучило, потому что ничего интересного не происходила. Люди сновали по делам: кто-то нес дрова, кто-то тащил воду к котлу, под которым уже весело кружился огонь. День только начинался, но лагерь уже не спал.

Впрочем, долго скучать мне не пришлось. На другой стороне поляны откинулся полог шатра, и на свет не показались Храст и второй. Каково же оказалось мое удивление, когда, переглянувшись, они направились прямо ко мне. Внутри заворочался червячок беспокойства. С чего такой интерес к моей бедной персоне?

Тут я вспомнил, что мой, прямо скажем, небогатый словарный запас вряд ли позволит нам пообщаться, и упрямо сжал зубы. Больше ждать с обучением нечего, как бы ни стало поздно.

Первым шёл тот самый дядька с мечом, и я, наконец, его рассмотрел. На вид лет тридцати пяти – сорока, суровый. Правая рука непринужденно лежит на рукояти меча, так что оружие для него, скорее, предмет одежды, такое же нужно, как, скажем, штаны. Одет с претензией на элегантность. Храст в сравнении с ним смотрелся разнорабочим.

Они шли не торопясь, по пути перебрасываясь словами. Храсту из-за своего роста приходилось мелко перебирать ногами, но он даже и не думал обгонять собеседника, шел за ним так, будто боялся упустить хоть слово. Очень показательный факт, сразу видно, кто главный. Мне неожиданно подумалось, что предстоят «смотрины», и меня попытаются перепродать.

Чем ближе они подходили, тем неуютнее я себя чувствовал. Что-то в облике незнакомца заставляло насторожиться. Кто это, очередной Робин Гуд местной закваски? Или более серьезный товарищ? То, что я видел сейчас, говорило о многом. На ум вдруг пришло невольное сравнение с телохранителем отца, Серсанычем.

Когда мы впервые друг друга увидели, Серсаныч уже давно разменял пятый десяток и вот-вот должен был отпраздновать юбилей. Полста лет – это словно рубеж. Для кого-то дорога в горку, когда сил тащить все меньше, а кому-то время меняет лишь цифры в календаре, сохраняя облик человека нетронутым. Лишний десяток рисует черточки на лице, но не сгибает фигуру, не клонит к земле, а сил ещё столько, что можно подковы гнуть. Серсаныч был как раз из таких. Тяжелый, но не грузный, матерый секач, если сравнивать с кем-нибудь из животных. Нетороплив, даже медлителен, смотрит из-под полуприкрытых глаз, но это все напускное. Я видел, как он работает – не дай бог встать на пути.