Владимир Колесов – Концептология (страница 31)

В отличие от других, это направление когнитивистики историко-типологическое, оно не смешивает этимон, внутреннюю форму слова и понятие и всюду разграничивает реальный и идеальный ряды, — например, понятия как содержательной формы и ноэмы как единицы мыслительного действия; концепта и категории, представленных как «сущностные понятия»; лексических и грамматических классов; разграничение значения в системе языка и значимости как самобытности языка, его особой национальной ценности и т. п.

Это типично ленинградское направление поиска концептов, с 1930-х гг. изучавшее «понятийные категории», а ныне в рамках функциональной грамматики рассматривающее грамматические категории вроде «темпоральность», «модальность», «персональность» и др. Это скорее объективация понятийных категорий в действительности, максимально объективно. В отличие от когнитивной лингвистики, которое толкует знание, данное направление объясняет познание. Руководитель темы А. В. Бондарко называет подобные категории «прототипами», которые в типологическом их изучении способны завести к утверждению «общечеловеческих ценностей» мысли, воли и чувства. В отличие от концептуалистов, утверждающих единство «концептуальных схем» всех без исключения людей (что основано, конечно, на общности представлений вещного мира), питерские номиналисты понимают ментальность как целостную систему ценностей (т. е. идей), воплощенных в языке (т. е. в слове) (В. А. Михайлов, В. Б. Касевич, С. В. Лурье и др.). К сожалению, это направление разрабатывается слабо, как из-за малочисленности работников, так и вследствие малотиражности изданий этой группы; прекрасная монография В. А. Михайлова, представившая методику исследования, по существу недоступна. Согласно автору, знак не обозначает понятия, а служит орудием его образования; смысл — это форма речемыслительной деятельности, а слово — алгоритм операции обозначения и квант речемыслительной деятельности. Знание действительно требует понятия, но co-знание (предмет интереса реалистов) довольствуется представлением-образом. Совмещение образа и понятия синтезирует символ. Сюда же следует отнести новаторские книги Г. П. Щедровицкого с его операционально-деятельностным подходом к содержательной логике в ее связи с мышлением и языком (своего рода психологические основания логического знания, которое и обозначено как языковое мышление); к сожалению, усложненное изложение мешает проникновению его идей в лингвистическую среду. Это направление наиболее философично из числа наличных, а это отпугивает невинных в области философии языковедов.

Вместе с тем, любопытно настойчивое удаление от реализма, направленность на рацио, основанное на двухполюсности языкового мышления: язык и мысль признаются частными компонентами языкового мышления как целого. Удаление от реализма устраняет символ как содержательную форму слова, и Михайлов полностью обходит проблему символа. Налицо проявление неокантианства в самом чистом виде. Символу нет места, он мифологизован и внедряется в историческое прошлое. Объект окончательно подавлен субъектом, втянут в него, потому что на объект обрушивается весь массив уже готового знания. Такова эта «конструктивно-нормативная работа», в процессе исполнения которой языковеды-инженеры «сами строят и преобразуют язык, стремясь управлять его развитием» (Щедровицкий).

Концептуализм в различных его оттенках присущ когнитивной лингвистике в узком смысле термина и представлен во многих работах по ментальности, см. исследования В. Айрапетяна, Н. Д. Арутюновой, Е. С. Кубряковой, Ю. С. Степанова, 3. Д. Поповой и И. А. Стернина; при этом в роли концепта вполне может быть представлена формула речи (как «белая ворона» у Стернина), говорят об «индивидуальной концептосфере» и даже о концептосфере текста (Айрапетян), даже о «когнитивной философии языка» (Кравченко). Основные работы этого направления рассмотрены в книге двух последних авторов «Очерки по когнитивной лингвистике». В действительности это первый, чисто интерпретационный, подход к уже полученному знанию, герменевтическая попытка по-новому истолковать известные факты, идеи и теории (родовой признак концептуализма). Не случайно предметом изучения когнитивной лингвистики становятся концепты [ум], [разум], [истина], [мысль], [знак], [правда] и подобные, они прямым образом помогают решать поставленные в исследовании задачи. Теоретические установки такого подхода к теме определенно заимствованы из западных источников. Основные понятия когнитивной лингвистики — «концепт», «концептуализация», «категоризация», «концептосфера» («картина мира»), причем концепт понимается по-разному, иногда достаточно широко как оперативная единица ментального лексикона и языка мозга. Это «этимологическое» толкование концепта, определяемое самим термином, с которым смешивается концепт — «понятие». Следовательно, это пустое понятие.

Язык понимается как общий когнитивный механизм — как структура языковых знаний, участвующих в переработке информации; мир не изображается, а интерпретируется и даже конструируется; пропозиции почитаются провозвестниками концептов, а прототипы («лучший образец класса»!) — их основой; даже значение представляется как когнитивный феномен, за которым стоит определенное знание.

Неопределенность терминологии препятствует адекватному описанию материала. Концепты для Степанова — это «содержательные реальности сознания» синонимы смысла, сигнификата, понятия. Концепты — то же, что идеи, эйдосы, универсалии и т. п., они существуют объективно, хотя и в ментальном мире как объекты.

Основные понятия когнитивизма изложены Е. С. Кубряковой. Важнейшие положения когнитивизма: 1) мир не отображается, а интерпретируется, и особенно в сфере номинации — конструируется; 2) когнитивистика — определенно продукт американского знания; 3) концепты представлены на разном уровне: это образы, представления, понятия, картинки, гештальты, схемы, диаграммы, пропозиции, фреймы и т.д., «которые рождаются в мире»; 4) специфика национального сознания содержится не в смысле, а отражается в форме; 5) исходный список концептов минимален: вещь, событие, состояние, место, свойство, количество, или объем; 6) понятие категоризации является ключевым понятием человеческой деятельности, поскольку «образовать категории — значит организовать знание»; 7) информация — феномен когнитивный, а когнитивный значит глубинный (в отличие от дискурсивного — речевого); 8) инференция — семантический вывод в когнитивном словообразовании, она «сопряжена, с догадками на базе имеющегося опыта, с интуицией»; пропозициональные структуры как замены концептам — это главные форматы знания; 10) двойная референция производного знака — отсылать и к действительности, и к языку — это утверждение определенно указывает на позицию концептуализма, которой проникнуты все положения этой теории. Никаких сведений о «русском следе» эта концепция не несет.

Беда неономиналистов и особенно неоконцептуалистов состоит в том, что они призывают к возвращению в концепт (типичная для московской философской традиции шеллингианская позиция «растворения мифа») и потому в узко лингвистических исследованиях они сосредоточены на поисках этимона, принимая его за концепт; новый концепт оказывается равным исходному, чем игнорируется момент становления («обновления») концепта в понятии через образ. Эта неисторическая позиция определяет полное невнимание к изменениям внешней формы, которая в таком случае признается абсолютной.

Близки к этому направлению работы, которые рассматривают концепты на лексическом уровне (Л. Г. Бабенко, Г. Г. Волошенко, М. В. Ильин, А. А. Камалова и др.), особенно путем сопоставления с другими языками (В. Г. Гак, М. К. Голованивская, М. Вл. Пименова, С. Г. Тер-Минасова и др.). В очень серьезном исследовании М. В. Ильина рассмотрено развитие политических концептов с важными прагматически выводами: непонимание провоцирует агрессию — отсюда важна точная квалификация понятий в их лексикализованной версии (они именуются «словопонятиями», или «лексикоконцептами»). Это метод сопряжения слова с «вещью», приводящий к умножению смыслов, определяемых прагматикой конкретного поведения. В конечном счете автор дает толкование терминов свобода, мир, победа, воля, цель, польза и др. как символов культуры: одно значение скрывается под другим, референт в наличии, но предметное значение с ним не связано. Время накопило слишком много метафор.

Выход в концепт (во всяком случае, так постулируется) представлен в работах С. А. Кошарной, В. И. Убийко, Ф. Ф. Фархутдиновой, во многих статьях различных сборников. Анализ концептов, также понимаемых по-разному, скорее как остаточный «смысл понятия» (идентифицирующего значения слова, по определению Н. Д. Арутюновой), представляется через грамматику (А. А. Припадчев, 3. К. Тарланов, Е. С. Кубрякова) и особенно через фразеологию, т.е. опять-таки в предикации (Н. Ф. Алефиренко, А. П. Бабушкин, В. Н. Телия и особенно в многочисленных кандидатских диссертациях, в известной мере даже повторяющих описание одних и тех же концептов).

Так, В. Н. Телия в духе времени интересуется только «обыденным менталитетом русского народа» или даже только языком, изъясняющим «связь мировидения с менталитетом народа». Это не что иное, как проблема прочтения, интерпретации, толкования ментальности, а не механизма и логики сложения народной ментальности. Здесь ментальность понимается очень узко, как «словозначение, выполняющее функцию символа» — в чисто внешнем значении слова символ, в частности, только на материале традиционных русских фразеологизмов исследуется «образное содержание фразеологизмов», следовательно, только на внешнем уровне представления концепта в первой его содержательной форме — в образе. Под концептом концептуалистски понимается понятие. Неясно также, почему именно (и только) «анализ русской лексики позволяет сделать выводы об особенностях русского видения мира» до степени «объективной базы, без которой такие рассуждения часто выглядят поверхностными спекуляциями» (Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев), — весь язык в его целом является носителем народной ментальности, можно изложить «грамматическую ментальность» и даже узко — «ментальность синтаксическую». Живой пример — работы Шарля Балли и Отто Есперсена, не говоря уж о И. И. Мещанинове.