В принципе, философское знание о ментальности глубже лингвистического потому, что философ, исходя из концепта (точнее, из ноуменального концептума) и толкуя его герменевтически, слово держит в напряжении идеи, тогда как лингвист по роду своих занятий обязательно сползает на уровень обозначаемого предмета — вещи. Такой аспект исследования преобладает у поклонников западноевропейского концептуализма или американского инструментализма: идея признается известной (и концептум подменяется понятием), а вся задача сводится к идентификации слова и вещи. В трудах современных романистов эта точка зрения авторитетна и преобладает. Внутренняя замкнутость семантической триады и концептуального квадрата с их отчуждением от субъекта приводит таких исследователей к онтологизации этих принципов, и то, что являлось предметом познания (линия идея-вещь) и сознания (линия идея-слово) теперь само оказывается уже готовой формой культуры — мира, созданного самим человеком; точка зрения субъекта выдается за основную ценность, проблема сознания и познания заменяется проблемой мышления и понимания, т. е. воплощено в знании. А уж знания-информации у каждого с избытком, и самое время направить вектор мышления в обратную сторону — от знания ко все постигающему концептуму.
Все три метода лингвистического исследования находятся на разных полюсах Логоса: когнитивный на точке логики, концептуальный — слова, а контенсивный (как генетически самый ранний) — на перепутье между логикой и словом. «Чистого метода» в своей работе не достигает ни один исследователь, и, может быть, поэтому данное направление гуманитарной науки не получило еще своего окончательного развития. Во всяком случае — признания.
Подводя общий итог описанию принципов концептологии, скажем следующее. Слово как словесный знак есть тело содержательных форм — образа, символа и понятия, — которые лишь совместно представляют национальный концепт — «неуловимое нечто» в режиме актуальности, существование, представленное «здесь и теперь», переменчивое и текучее, как ее составные части. Устойчивое «зерно» первосмысла, источник концепта, мы именуем его собственным именем — концептум. Такова концепция нашего курса и ментального словаря. Концепт представлен здесь своими содержательными формами и выражен словом. Давая и описывая концепт, тем самым мы приближаемся к непознаваемому концептуму — вещи в себе, для себя и о самой себе.
Термину алгоритм, представляющему последовательность операций искусственного конструирования концепта, мы предпочитаем термин дискурс, в такой же последовательности естественных операций выявляющего коренной смысл концепта — концептум. М. Бахтин справедливо заметил, что «всякое высказывание — звено в цепи речевого общения (и дает смысл)... Высказывание не совпадает с суждением, Высказывание может предполагать не логическую, а иную оценку».
Таким образом, соотношение семантического треугольника и концептуального квадрата получает законченное выражение — через промежуточную позицию Текст (от лат. textus ‘плетение’, а в переносном значении ‘связь, отношение’).
Таково синергийное поле дискурса — от лат. discursus ‘бегание туда и сюда’, то есть ‘круговорот’, а в схоластической традиции ‘рассуждение’. Дискурсивный — рассудочный, в отличие, например, от чувственного или интуитивного. Дискурс — постоянный круговорот всех трех составляющих посредством дискурсивных рассуждений и взаимных отсылок, с помощью
наличных текстов, с целью вычленения необходимых в данной ситуации элементов, в нашем случае — концептумов. Необходимо постоянно держать в уме эту матрицу взаимных отношений, на основе которой в принципе возможно решение любого практического вопроса на глубинном уровне сознания.
Наше понимание концепта предполагает два уровня восприятия словарных статей: феноменальный и ноуменальный — от греч. νουμενον ‘помысленное’ — о мировом разуме (в кантианстве «вещь в себе» = концептум как зерно первосмысла) и φαινομενον ‘являющееся’, ‘обнаруженное’ — представленное в понятии. Иными словами, это соотношение между сущностью концепта и явлением понятия. Соответственно, если пользователь просто читает словарные статьи, полностью доверяя составителям во всей представленной информации, — он использует Словарь в феноменальном плане как данное. Но если он захочет углубиться в тексты словарных статей, он должен внимательно проработать всю информацию настоящего раздела, которая излагает алгоритмы представления помысленного концептума как заданного. Это потребует некоторых умственных усилий и определенной траты умственной энергии, но результат окажется неожиданным: читатель собственными усилиями воссоздаст первообраз концептума в единственной и неповторимой форме личного его представления. Это то же, что «увидеть платье короля», которого видимо нет.
Пример:
Рассмотрим алгоритм на примере концептов «Дом» и «Любовь» — путем отсылок к соответствующим разделам курса, где эти сквозные примеры были описаны.
1. Распределение всех трех элементов треугольника предполагает, что в последующем анализе мы избираем позицию реализма с присущими ей свойствами: наличие всех типов интуитивного знания с ориентацией на градуальные оппозиции в режиме субординации; основной единицей признается содержательная форма символа — синкретичного удвоения образа и понятия, — воссоздаваемого ментальным процессом идеации. Предпочтение реализма объясняется тем, что в поисках концептума мы работаем над словом. При выборе номиналистического или концептуального пути исследования представленные признаки были бы другими, и результаты описания получили бы другой вид (см. соотношения в соответствующих параграфах). Тем самым мы оттолкнулись от семантического треугольника в его философском смысле.
2. Переходя на уровень концептуального квадрата, мы получаем предмет исследования — выявленную последовательность сем в избранном слове (дом), начиная с актуального сегодня, основанием которого является значение ‘здание’, а все остальные составляют его маргинальное следование (п. 22). Избирая для анализа другой — отвлеченный — концепт — Любовь, по толковым словарям выделим основные семы слова любовь: ‘привязанность’ — глубокая (внешний признак), ‘склонность’ — сердечная (внутренний признак), ‘влечение, стремление’ — горячее (внешний признак), ‘страсть’ — пылкая (внутреннее горение).
3. Переходя на уровень Текста, мы разграничиваем две возможные позиции слова: поясняющие слова возможны перед концептуальным именем или — после него. Перед именем стоит определение-прилагательное, после слова находится предикат. В первом случае выделяем содержание понятия S, во втором — его объем D. Разбор представлен в п. 23-24.
4. Обогащение имени новым признаком создает образное понятие в разных его проявлениях, причем актуальные семы как основное значение образуют понятия, склонные к символу (белый дом, казенный дом), а в данный момент маргинальные создают устойчивые образные, приближающиеся к типичным признакам (богатый дом, знатный дом) — необходимо строго различать признаки концептуальные (типичные, реальные и метафорические) и понятийные (глубинные, интенсивные и длительные) (п. 23).
5. Предикативные признаки обогащают представление об объекте, согласуя их (как правило) с предыдущими признаками (п. 24). В результате в слове любовь выявляется новый ряд сем, не отмеченных в словарных определениях: 1) ‘влечение’ как ощущение, 2) ‘жалость’ как чувство, 3) ‘связь’ как привязанность, 4) ‘единение’ как связь уважения, 5) ‘награда (благодать)’ — в последнем случае вынесенный из сакральных текстов метафорический признак. Широкое сравнение (см. текст Флоренского) показывает прямую связь с греческим следованием этих сем, обозначенных соответственно словами ηρως, φιλια, αγαπη, στοργη (п. 24).
6. На основе описанных вариантов строится объект в виде системного соотношения по формуле семантической константы Юрченко (п. 6): все три формы сознания (причинности) в виде условия, причины и цели представляют собою объект (п. 6), который своими содержательными формами способен выразить концепт (п. 10), при том, что зерно первосмысла — концептум — остается еще не познанным (в отличие от концепта, он рядоположен содержательным формам в виде образа, понятия и символа, см. п. 10). На этом этапе выявляется актуальное бытование концепта. Именно, строится система:
Реальная основа: влечение → жалость (условие); привязанность (причина); единение (цель)
Дело не в том, каким именно словом называется признак, дело в том, каково его концептуальное содержание; так, единение — самое общее (родовое) именование того, что может быть обозначено одновременно и как соединение на основе уважения, и как любовная страсть. Историческим содержанием процесса как раз и является постоянная смена словесных маркеров в устойчивой концептуальной связи признаков концепта. Реальность влечения помысленно подтверждается в троичности признаков причинности, полностью подпадающих под законы синергийных триад в их развернутом действии: столкновение жалости и привязанности оправдывается единением, противоречие между жалостью и единением (в форме страсти) снимается причинным признаком привязанности, противопоставление привязанности как внешней связи и единения как внутренней страсти оправдывается наличием жалости, и т. д.
