Точно также концепт «знак» (см. выше) подводит к содержательности его концептума: его смысл — «известный». Особое место суффикса -ость требует дополнительных пояснений.
Действительно, почти все образования на -ость являются новыми, выражают понятие, снятое с образа символа, т.е. с постоянного эпитета, передающего типичный признак символа: знак — знаковый, знать — знатный. В отличие от старых, возможных еще в древнерусском языке, слов на -ость, которые образовались от коренных прилагательных типа бързый — бързость, лихой — лихость, новые требуют предварительного выделения признака в прилагательном (субстантиват), что всегда предшествует сложению с суффиксом -ость, это особенность современной ментальности, погруженной в понятия, и необходимо знать точный их смысл (содержание в признаке значения), исходящий из исходного образного символа. Такие слова также отражены в словаре, иногда в виде самостоятельной словарной статьи. Ср.:
Притъкнути → притъча
‘уподобиться’ (XI в.) → ‘символ’ (1076)
‘доказать вину’ (XII в.) → ‘пример, образец’ (XI в.)
‘приставить’ (XVI в.) → ‘довод’ (1156), ‘неприятное происшествие’ (1229)
притчина → причинный → причинность
Причинити → причина
‘сделать’ (1231) → ‘порядок; правила’(1599)
‘обвинить’ (1689) → ‘преступление, вина’ (1613), ‘повод, основание’ (1627)
В исходном (символическом) распределении притча представлена как словесная «причина» (довод), а причина — как действенная (повод), и совместно они создают синкретичный символ притчина, поскольку согласно русской ментальности причина есть случайно «приткнутое» к действию или событию условие, которое воспринималось как «повинное» в произведенном действии (словом вина обозначалась именно причина). В русской ментальности причина понимается как вневременная сила повода в деле и довода в споре, схваченных сознанием в их единстве как опорных для мысли вех, признаков или силы воздействия.
Притчина сначала понималась как ‘преступление, вина’ или ‘неожиданный поступок’ (1614), затем как собственно ‘причина’ (1731), причем форма притчина очень часта (так еще в сочинениях Н. А. Бердяева); она же распространяется и на прилагательное притчинный — причинный, выступающее первоначально в значениях ‘опасный’ (1637), ‘виновный’ (1649), в выражении причинное место ‘детородный орган’ и только в начале XIX в. получает современное значение ‘имеющий причину’. От последнего значения прилагательного и образуется понятие «причинность» ‘отвлеченно-формальная идея причины’, взаимным притяжением связывающая повод, условие, причину и следствие единством действия и цельностью понимания как целесообразной связи «всего во всем». Тем самым понятие «причинность» — это гипероним нового уровня, для которого причина является одним из гипонимов видового смысла. Типичные признаки эпитетов подтверждают это: причинность может быть внутренняя, всеобщая, живая, историческая, основательная, эмпирическая. В отличие от этого, причина всегда видимая, глубокая, действительная, истинная, конечная, необходимая, определяющая, простая.
Историческая справка. В. И. Даль в своем Толковом словаре причину понимал еще очень конкретно, как «начало, источник, вину, коренной повод к действию», а введенное им понятие «причинность» как «доведение до уверенности в чем-либо, исходя от причины к причине» — в последовательности действий. Свое значение в выработке концепта сыграло и прилагательное в другой форме: приточный — ‘иносказательный’ и ‘усердный’ (XI в.), затем ‘опасный’ (1492) и, наконец, ‘имеющий касательство к чему-либо’ (1589), откуда заимствован и смысл слова причина.
Из этого сопоставления понятно, почему «строгие понятия» так необходимы для ментальной характеристики национального сознания. Они вовсе не столь «строги», как кажутся, и притом не всегда понимаются правильно или всеми одинаково. Исторический след остается в каждом новом понятии, своим специфическим оттенком определяя национальное своеобразие ментальности. В частности, ироническое отношение русского к тому, что попритчилось (померещилось) как причина состоявшихся событий: они вполне могут быть искажены чужим действием или вмешательством и во всяком случае иметь другие основания в своем толковании.
Нельзя исключать и зависимость понятийных значений от калькированных слов, ср.:
отвлеченность (1847) ← отвлеченный (1782) ← отвлечение (1704 — или ранее) относительность (1790) ← относительный (1771) ← отношение (1704 — или ранее)
Здесь оба предшественника русских слов на -ость являются кальками: отвлечение от лат. abstractio и отвлеченный от лат. abstractus, отношение от лат. relatio и относительный от лат. relativus. Наличие кальки у признака (типичного признака символа) ускорило образование форм на -ость, которые появились еще в конце XVIII в.
Соотношение актуальных лексем при реконструкции концептума может приобретать самые разные позиции. Например:
Жал- — концепт в неопределенном значении ‘острая боль’
Жаль — исходная синкрета Осл.
Жалеть — символический образ Осл — ‘печалиться’
Жалоба — символ Осл. в значении ‘печаль’
Жалованье — символическое понятие XII в. др.-рус. от осл. жаловати ‘оказывать милость, сострадание’ — явно переносное значение
Жалость — в совр. понятие из Осл в значении ‘скорбь, печаль’
Таким образом, каждое отдельное слово современного языка представляет собою осколок явленного в мир концептума, материально заложенного в словесном корне: ведать, ведение, ведание, ведьма, ведун и т. д. — все содержат исходный первосмысл глубинного знания. Смысл слова направлен в обратной перспективе от его корня. Иначе слово предстает в поздней прямой перспективе от субъекта речи, все зависит от того, какие слова субъект знает, использует и какими особенно дорожит. Так образуются слои слов, у каждого свои, особенные и неповторимые. Можно заметить, что в крестьянской речи почти отсутствуют заимствованные слова и кальки высокого стиля, особенно новейшие. Только кальки на основе греческого языка как очень древние вошли в народную речь через язык церкви. Вся эта — наплывающая — масса слов образует вертикальную линию словоупотребления, тогда как линия горизонтальная создается общей потребностью думать, соображать и действовать в изменяющихся условиях жизни. Таков «русский крест» словесной массы — и в точке пересечения ее с живым функционированием ежеминутно образуются, используются и тут же исчезают миллионы словесных единиц, ведомых неведомой силой коренных концептумов.
В конечном счете, однокоренные слова, составляющие семантическую парадигму, укладываются в синергийные триады:
Категория «Справедливость» — это совместное (с-) право, устремленное к правде в достижении праведности. Категория «Действительность» — это касание (дѣ-) действа посредством действия внешних сил. Исходным является первый элемент — корень (прав-, дѣ-), который уже содержит в себе последующую специализацию значений, проявленных со временем.
Все представленные слова одного корня отражают общий концептум одной семантической парадигмы, но в разной степени, в этом смысле характерно высказывание эссеиста Льва Аннинского:
«В русской речи, как известно, суффиксы значат больше, чем корни. Вот и вслушайтесь: интеллигентский и интеллигентный — есть разница? Еще какая! А куда мы в таком случае прицепим слово интеллигент? К интеллигентности или к интеллигенции? Это вам не нюансы литературности, от этого приговор зависит...»
Рассматривая все поле представленных в Словаре концептов, мы определенно установим общую цепь слов, их выражающих и восходящих к общеславянскому языку как своей основе, но постепенно дробящихся на частные проявления концептума как в форме внешней (префиксация и особенно суффиксация), так и в содержательной (символические и понятийные). Это обстоятельство доказывает, что народная ментальность развивалась, никогда не пресекаясь никакими внешними факторами и независимо от воли людей. Ментальность онтологична. Самый древний слой — общеславянский — настолько развит в движении содержательных форм, что сегодня содержит полный их комплект; это помогает поэтам в их игре со словом, но мешает серьёзным людям выражать посещающие их мысли. Ситуация сегодня та же, какая возникла в начале XX века, когда питерский студент Виктор Шкловский провозгласил необходимость в «освежении слова», стертого от долгого употребления. А тщетные попытки символистов одолеть возникшую трудность свидетельствовали о том, что и на крайних рубежах — в символе — слово семантически развилось до самого конца. Семантически слово теперь не развивается, оно насилуется иронией.
Средневековье началось с момента христианизации, и калькирование греческих слов обогатило понятийный аппарат ментальности посредством описанной выше ментализации с последующим обогащением русскими признаками путем идеации. Именно тогда и происходило переключение с образа на символ как основную содержательную форму — и этот словесный слой остался на уровне рефлектирующего сознания, мало проникавшего в низшие слои общества. Владению этими словами нужно было учиться.
Идентификация приблизила общественное сознание к понятийному мышлению, развив логическую культуру, и тут оказали свое влияние кальки с западных языков, почти на столетие опережавшие русский в процессе словесного «мужания мысли». К этому времени, к началу XVII века, действие русского реализма сохранялось еще достаточно сильным, так что и заимствованные слова четко распределялись между отвлеченно вещными (гвалт... блат) и абстрактно идеальными (герой... идея), причем в привативную пару они поступали только, если освобождались от узко понятийной (заимствованной) доминанты, развив образно-символический стержень, т.е. оставались на уровне образного понятия. В этом также состояло влияние реализма на становление нового слоя русской ментальности. Понятие должно было пройти этап погружения в понятие образное.
