Поскольку все промежуточные между общеславянским и новорусским хронологические уровни определяются разнонаправленным движением нового лексического материала, объединяемого эпохой средневековья, их можно свести в общую группу:
общеславянские — 33.1 процента — условно «языческого» сложения;
средневековые — 32.3 процента — условно «христианского» сложения;
новые русские — 34.6 процента — условно «научного» сложения.
итого 100.0 процентов
Таким образом, каждая культурная эпоха оставляла примерно равное количество окончательно обработанных и активно использующихся в современной речи лексем, которые выражают национальный концепт на основе праславянского (общеславянского) концептума. При этом общие структурные принципы выражения новых концептов оставались прежними: суффиксы -ость, -ств-, -(н)ие или префиксально-корневые отглагольные имена типа удар, удел и т. п.; и структурно, и семантически (перебором исходных концептумов с постоянным «освежением» их содержательных форм) русский язык сохраняет единство во времени и в пространстве.
Сопоставления показывают, что все концепты хронологически подразделяются на три большие группы, отражающие важные моменты культурных переломов, отразившихся в общественном сознании.
Общеславянские и большинство древнерусских, преимущественно корневых, богаты символическими оттенками и до сих пор развивают свои значения на образной основе, т. е. напрямую от концептума. Определенно общеславянские лексемы — все символы, древнерусские — особенно ранние по образованию — образные понятия, т. е. те же символы, но «мягкого» смысла: понятие в образе («понятие через образ», т. е. образное понимание). Все новые образования, преимущественно производного характера, и особенно с конца XVII века суть чистые понятия, представляют собою полное выражение концептума в актуальном его проявлении. Например, концептум «знак» хронологически представлен последовательно именами имя — это символ общеславянского единства диалектов, знамя — это образное понятие древнерусского языка, знак — уже законченное и однозначное понятие, завершившее приближение к концептуму в самом начале XVIII в. Слова старославянского и раннего церковнославянского языка суть символы по определению: часто они замещают греческие концепты, заимствуя их путем калькирования или образного перевода (ментализации). Очень часто это может служить основанием для хронологии. Дата первой фиксации слова, представленная в словарях, во многом относительна; она отражает конечный этап в развитии соответствующего концептума, и факт состоявшейся символизации способен удостоверить относительную древность слова.
Трудность состоит в том, что часто оказывается сложным разграничить осл. и др. рус. в собственном смысле слова, поскольку первоначальные древнерусские тексты еще не выделяются из церковнославянских, а эти через старославянский язык связаны с общеславянским. Слово знамя определенно общеславянское, но в старославянских текстах не представлено (есть только производное знамение), а в разговорной речи имело узкий конкретный смысл; свое развитие семантика слова получила в древнерусском языке. Трудно разграничить и потому, что с точки зрения современного языка, в ретроспективе, и те и другие представляют собою символы, хотя и разной насыщенности; кроме того, «понятие» древнерусский язык растянуто во времени на шесть веков и потому также включает в себя возможные славянизмы. Еще раз необходимо подчеркнуть сугубую относительность представленных дат; многие слова уходят вглубь столетий, на ментальном уровне отражая концептумы, но по случайности не отражены в текстах, особенно на уровне бытовой лексики.
Старославянские определенно связаны с греческими концептами, кальками с которых они являются. Эти слова также могут развивать свои значения на образно-символической основе, пополняя состав отвлеченных понятий в развившемся на его основе церковнославянском языке русского извода. Древнерусские слова уже развивают вторичные образные значения, преимущественно на метонимической основе.
Церковнославянские по образованию вторичны, часто они представляют омертвевшее в своем смысловом развитии понятие (см. формы типа значение, отношение, отречение, отчуждение), вызывающее только новое понятие (значимость, относительность, отреченность, отчужденность и т. д.) — последние примеры выражают высшую степень формализации содержательного признака концепта при полной утрате его денотата (собственного предметного значения). Такие образования — понятийные по существу — появляются, начиная с середины XVIII в. и неуклонно множатся в наше время. Как «чистые понятия», они не имеют устойчивых эпитетов, не развивают символических значений и не могут быть определены как национально специфические. Это предел поиска концепта в словесных формах, который возвращает развитие содержательных форм концепта в суть самого концептума (отвлеченный = отвлеченность). В современных словарях общего типа указывается только признак прилагательного, а имя существительное дается как производное от него (-ость). Это естественное отстранение от понятия в пользу явного концептуального признака.
Тем не менее, спектр из трех составляющих инвариантов в массе слов представлен выразительно и в законченных формах.
Особое место занимают современные образования, которые в литературном языке полностью ориентированы на понятие. В низовых текстах и в разговорной речи сохраняется образно-символический окрас, подпитанный большой долей иронии, основанной не только социальными условиями словооборота, но и путающей сознание многозначностью русских слов.
Сравнение значений, представленных в словарях современной, диалектной и жаргонной лексики, указывают на существенное расхождение между ними: современные представляют содержательно переносные (символические) значения, диалектные выражают предметно конкретные, жаргонные — иронично издевательские, ср. соответственно власть: ‘правители’ — ‘послушание’ — ‘мент’. Жаргон, в принципе, представляет собой чистую эмоцию, только паразитирующую на образах национального языка, причем часто в намеренно искаженном виде (стёб). Это такая же попытка разрушить концепты народной ментальности, но не извне (как в случае заимствований), а изнутри, путем переиначивания исконного словообраза. Жаргон и особенно тюремное арго избегают концептуальных имен, ограничиваясь «голым» признаком, извлеченным из глагольной лексики и из имен прилагательных. Впечатление, что русский литературный язык и жаргон (арго) — это два разные языка, что определяется именно отсутствием в последнем концептуально заряженных русских слов.
Расхождение между бытовым народным и искривленно арготическим одинаково сводимо к исходному первосмыслу (первообразу), но в корне противопоставлено друг другу — бытовое восприятие «тянет нить» первообраза, создавая перспективу дальнейшей явленности концепта (значение — десигнат — содержание понятия), тогда как арго довольствуется старым образом, накладывая его на новые реалии (предметное значение — денотат — объем понятия). В то время, как арго представляет «деловой обрубок» искаженного концепта (мука — морфий, сумка — тюремная камера, сухарь — сухое вино, тыква — голова и т. д.), совр. представляет символические гиперонимы — доведенное до логического конца развитие первообраза, представляющее собой самое общее понятие, напрямую выраженное минуя символ или, точнее, с ним сопряженный, ср.:
тварь — о подлом, мерзком человеке, твердость — о твердом сопротивлении давлению, тень — о слабом подобии чего-л., терпение — о способности упрямо делать свое дело, ткань — все, из чего может составляться новая вещь (например — текст), тлен — обо всем, что не имеет истинной ценности, толк — о разумном содержании чего-л. и т. д.
Где соединяется то или иное слово с живейшими потребностями общества, требующими его преобразования, сказать трудно. Однако исходной точкой кристаллизации нового концепта как понятия становится согретый энергией личной эмоции образ, сложившийся в низших культурных слоях, так сказать, «в народе»; именно его социальная сила обеспечивает постоянный рост концепта. Ср. историю жаргонизма беспредел — сначала он представлен как образ бесконечно-безмерного состояния, затем — в соединении с типичными признаками воровской, идеологический, полный, правовой — как образное понятие и, наконец, как термин социального звучания «беспредел». За четверть века состоялось новое понятие общественной жизни, отражающее ее реалии. Символическое значение еще только складывается на основе первого столкновения основного, исходного (пространственного) и нового (идеологического) значений слова.
В случае другого жаргонизма — безнадёга — присущая ему эмоциональная разговорность сохраняет пока статус образа, а непроявленность типичных признаков не создает образного понятия — представлены только индивидуальные указатели типа вся эта, своя, такая. То же и относительно заимствования блат, сразу же ставшего термином понятия, но не создавший в себе ни образных, ни символических компонентов. Способно ли слово «расти назад», задним числом создавая образ из понятия, — сомнительно, почему и концептуальный статус слова под вопросом. Парадокс современного состояния заключается в том, что сегодня только редкие заимствования проходят этап ментализации, обычно в присущем нашему времени режиме иронии (дерьмократия, прихватизация). По этой причине объем понятия и предметное значение слова остаются в законсервированном виде и не изменяются. Невозможность появления типичных признаков делает такое слово мумифицированным продуктом, призванным заменить национальные концепты.
