История семантического развития в слове дом представлена здесь не случайно. Это пример сопряжения семантики слова и действия риторических тропов, создающих переносные значения слов. Последние специально не выделяются и не классифицируются в иллюстрациях к словарным статьям; распределение по тропам вообще носит искусственный характер внешнего порядка и способно обеднить концептуальный анализ излишним теоретизированием. Примеры приводил уже А. А. Потебня. Сочетание типа горючее сердце как раскрытие одного из символических значений слова сердце есть переход от орудия к действию — это метонимия, причем символическая метонимия, как образованная на стыке двух производящих: горѣти и горе («родство значений ‘горе, печаль’ и ‘жечь, гореть, печь’ элементарно» — ЭССЯ, т. 7, с. 40). Создание на этой основе отвлеченного имени типа горючесть есть обозначение предмета по типичному признаку (горючий), то есть от части к целому — это синекдоха, а вот выражения типа горючесть сердца есть прямая метафора, которая в ранние средние века исключена как органически возникающая на основе самого языка. Соотнесение конкретного с отвлеченным именем — типичный пример метафорического мышления — тогда попросту невозможно. Современное «освежение образа» горячее сердце и особенно горящее сердце (Данко) есть метафора, поданная в режиме непроизвольной иронии.
Этот пример иллюстрирует последовательность появления тропов в русском языковом сознании: метонимия — синекдоха — метафора — ирония. Заметен рост метафорических переносов с XVII в. (иногда чуть ранее), тогда как древнерусские переносные значения характеризуются метонимической составляющей с выходом в синекдоху (перенос по функции). В некоторых словах указанная хронологическая граница выражена яснее (см. Словарь), чем в приведенных примерах, мало обеспеченных надежными историческими данными.
Исключительная особенность современного типа переносов состоит в тяготении к иронии. Особенно ирония распространена в разговорной речи и прежде всего в арго. Эта черта языка была замечена в середине прошлого века, и с тех пор исключительно развилась. М. М. Бахтин писал:
Ирония вошла во все языки нового времени (особенно французский), вошла во все слова и формы (особенно синтаксические. Ирония, например, разрушила громоздкую «выспреннюю» периодичность речи). Ирония есть повсюду — от минимальной, неощущаемой, до громкой, граничащей со смехом. Человек нового времени не вещает, а говорит, то есть говорит оговорочно. Все вещающие жанры сохраняются как пародийные.
Именно поэтому так трудно работать современным пародистам — в обстановке, когда любое высказывание воспринимается как пародия или вульгарный стёб. По-видимому, такое положение связано с полной смысловой «насыщенностью» слова, ставшего, с одной стороны — символом, в любой момент готовым к замещению смысла, с другой — с гиперонимом (выделением слов родового смысла — основная тенденция всякого литературного языка), готовым служить суждению и понятию, — возникает перекрестье метафоры и синекдохи в их развитых формах. Это — тупик, который должен быть преодолен, если мы хотим получить точный и ясный, но вместе с тем образный язык, являющийся национальной особенностью нашей речи.
Внимательное изучение только что рассмотренного примера показывает, что все поступающие в распоряжение носителей языка значения никогда не отходят от корневого первосмысла, а только обогащают представление о мире путем расширения предметного значения слова. Содержание признака, т. е. словесное значение обычно остается постоянным, неизменным и полным во всех случаях — оно напрямую связано с концептом. Дом как хозяйство, как обитатели дома, как здание, воплощающее представление о домашнем крове, физически различаются только на уровне предметных значений.
Такое положение легко соотносится с основной установкой номинализма: семантическое движение по линии «вещь — идея», т. е. варьирование предметных значений, которые крепятся на общей значимости — единстве признака дома как крова. Семантическое (значение — значимость) и лексическое (слово) в аналитическом представлении разведены.
В бытовом сознании подобное разведение двух сущностей и представлено аналитическим удвоением слов. Например, дорога в современных словарях дается в четырех значениях, каждое из которых концептуально может быть выражено и своим собственным однозначным словом. Исходное значение ‘полоса земли, служащая для езды и ходьбы’ содержится в самом слове дорога; все остальные значения, которые приписываются этому слову: ‘пространство, по которому осуществляется движение’ содержится в слове путь (выражение на ложном пути вызывает представление о концепте «преодолевать (трудности)»); «направление движения’ — в слове тропа (проложить тропу вызывает представление о концептуальном смысле «пробивать (дорогу)»); значение ‘конечная цель движения’ выражено словом стезя (жизненная стезя вызывает представление о концепте «достигать (цели)»). Поэтому не вызывает удивления двоение в речевых формулах типа стежка-дорожка, тропки-дорожки, путь и дорога, которые показывают, что слово «дорога», представленная во всех представленных сочетаниях, обозначает род, а остальные три — виды путей-дорог.
Четырехчастность пространственных границ — обычная вещь в пространстве трех измерений, все слова метонимически расширяются до четырех граней; ср. еще слово глубина и т. д. Метонимии словарны, поскольку связаны с предметным значением денотата и прошли путь исторического развития — они отражают реальные отношения.
Удвоение имен было (и до сих пор является) способом образования образных понятий. В XVI—XVII вв. таких примеров множество, они восходят к народнопоэтической традиции двоения типа стыд и срам, горе не беда, радость и веселье, которые находят свое отражение и в некоторых библейских текстах. Все они выступают в роли «предпонятий», скрывая в себе указание на то, что, например, стыд и срам — не стыд, а срам, и не срам, а стыд — апофатический отрицанием утверждается новый признак номинации: сопряжение личного стыда и коллективного осуждения в посрамлении. Вот как, например, представлена разработка символа «вор» в текстах предпетровского времени: вор и зажигальщик — поджигатель, вор и богоотступник — изменник, вор-разбойник — бандит, воры и тати — собственно воры, воры и плуты — мошенники, воры блядины дети — богоотступники и т. д. Употребление слова «вор» является значимо родовой меткой отрицательного качества того, что следует за ним в качестве видового слова, и одновременно выступает новым признаком в образном понятии. Перед нами тот момент формирования «понятийного мышления» в соотношении «род — виды» (синекдоха), когда роль понятия выполняет сдвоенное слово. Еще в самом начале XIX в. Андрей Болотов на этом принципе строит повествование о своей жизни, образно пытаясь передать понятие о существенных ее моментах.
Современное сознание пользуется всеми типами словесных переносов, накопленных традицией и часто неосознаваемых как тропы ввиду их естественного «затухания». По этой причине пользуются родовым термином «перенос», «переносное значение» или даже «метафоризация», зачисляя в метафоры все виды и типы переносных значений. Обычная леность мысли современного интеллигента, перегруженного разными техническими сведениями и неспособного задуматься о тонкостях самого процесса развития переносных значений слова. Да и знаний об этих тонкостях маловато, не говоря уж о том, что «развитие», тем более «история» ныне не в чести — главное быстро «сделать дело»: не научная причина, а практическая цель стала задачей современной науки. Сам язык способствует этой позиции, затушевывая прошлые движения смыслов; например, все метонимические переносы в толковых словарях даются как законченно словарные, отстоявшиеся со временем, и приняты на вооружение современным сознанием. Мы увидели это на примере слова «дом».
Понятна постмодернистская забывчивость исторического накопления в слове переносных смыслов. «Уплощение» всех тропов, сведение их в общий синхронный ряд объясняется ремесленным характером современных художественных творений. Когнитивная лингвистика, направленная на изучение «смыслов языка» (не речи, и художественной меньше всего), как раз интересуется тем, что обходит своим вниманием современная прагматическая «поэтика». Оказывается, что исторически происходила смена тропов-переносов, а это шаг за шагом обогащало семантические возможности словесного знака, доводя его до совершенства. Наметим основные линии этого поучительного процесса, который носит «общечеловеческий характер», хотя в различных языках и развивался с разной скоростью, интенсивностью и конечным результатом.
Рассмотрим показательный пример, который позволит представить проблему аналитически.
1. Следы как сущность человека, в личном воображении представляющие образ человека, оставившего на земле эти следы. По существу перед нами остатки мифологического сознания, ставящего знак равенства между человеком и его следами; вынув след из земли и произведя соответствующие манипуляции, можно этому человеку навредить. Говоря «следы» и подразумевая человека, мы используем метонимию, простейший троп сходства по смежности, в режиме философского номинализма, основная установка которого «от вещи» преследует цель описать предметное значение слова или, в логических понятиях, объем понятия. Понятия как такового еще нет, оно выражено образно, а каждый образ существует сам по себе.
