Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 12)

Усевшись на сухой плавине метрах в двадцати от опушки, я раскрыл этюдник и принялся за работу. Был предвечерний час, от деревьев по снегу тянулись ко мне синие тени, я старался все это ухватить, работал, не замечая времени и никого вокруг. Откуда и когда появилась собака, я не заметил. Остановившись на сугробе, который я писал, она принялась облаивать меня очень настойчиво, не подходя ни на шаг ближе.

— Ну чего ты, глупая, раскричалась? — пытался я ее урезонить, но достигал обратного — еще более ожесточенного лая.

Она облаивала меня, как зверя на охоте, когда стараются держать его на месте до прихода хозяина. И хозяин ее пришел со стороны санатория — еще молодой мужчина, потрепал ее по затылку, она сразу утихла, и они подались куда-то к деревне. Я быстро завершил этюд, сложил краски и кисти, взял этюдник на ремень…

Я не полез через сугроб, где мог начерпать в ботинки снегу и где только что стояла собака, а взял правее, там снегу не было, намереваясь по сухому выбраться на дорогу. Шуршала под ногами высокая прилегшая трава, не пырей, а какая-то ползучая, густая, наподобие горошка, накрывшая землю будто сеткой. И тут, ошеломив меня внезапным хлопаньем крыльев, из-под самых ног вырвался вверх фазан и понесся в лес. Ах, какой шикарный петух таился в траве, пока рядом с ним стояла собака и лаяла на меня! Он прятался бы и дальше, если б я не набрел прямо на него.

«Хитрый фазан, — подумал я, — с большой выдержкой». И мне стало радостно, что эти красивые птицы не перевелись еще у нас. Может, кто другой и подосадовал бы на моем месте, что из-под носа ушел такой петух, что под рукой не оказалось ружья, но я обрадовался. Сколько можно стрелять?! Почему надо обязательно стрелять, если кто-то живой еще летает, бегает? Скоро вообще не увидишь живности, если только охотиться, не прилагая сил к восстановлению дичи. Ведь фазанов, тетеревов, даже глухарей вполне можно разводить без особых на то затрат, такой опыт есть. Как ни жаль, но не получается еще у нас мирного соседства с живой природой. Если и случается, что зверь или птица доверятся иному доброму человеку, так все равно себе на беду: идя с доверием к другому, гибнут, не встретив ответного чувства. И если фазан все же выжил рядом с многолюдным поселком, так в том заслуга не людей, а самой птицы, проявляющей чрезмерную осторожность и выдержку.

Пусть живет фазан. Уже одно сознание, что он существует, будет радовать добрых людей.

ДЯТЛЫ-КРИТИКИ

Был хороший весенний день. Конец марта, самый перевал, когда солнышко начинает перебарывать стужу, воздух напитывается влагой, а в голубом небе из марева над лесами начинают образовываться рыхлые облака, похожие пока лишь на волны тумана. С крыш капель, чирикают воробьи, ласковое тепло обволакивает, и хорошо в такой час сидеть в затишке, не открывая глаз, а только ощущая всем лицом солнце.

Но я не мог усидеть на месте, меня потянуло пройтись и глянуть, как похозяйничала весна не в поселке, где ей помогают сами люди, а в лесу. Он ведь тоже меняет свое лицо — лес. Березники, ранее одинаково серые поверху, напитались краснотой, это почки пробудились с теплом, и теперь они резко выделяются среди осиновых зарослей. Осины позеленели корой, а уж редкие среди них ели и кедры, те посвежели так, будто дождик промыл их запыленные темные шубы.

В лесу свежо, дышится глубоко. Снег еще лежит всей толщей, здесь еще нет проталин, он только стал крупнозернистым, тяжелым, напитавшимся водой, как подмоченный сахар. На нем уже не прочтешь следов, не разгадаешь, кто пробегал, от следов лишь полуразмытые ямки.

На тропке поблескивает отраженным светом зеркальная ледяная корочка — наст. Она рушится при малейшем прикосновении, с шорохом опадает. Весенний наст бывает гибельным для птиц, ночующих под снегом — тетеревов, рябчиков. Особенно для последних. С вечера зароются, а ночью мороз закует лунку, вот птица и попадает в ловушку.

Близ тропы из-под снега показываются сизые перья рябчика. Ночевал в лунке и погиб? Едва ли! Скорее попал в лапы колонка или соболя. Сейчас не разобрать следов, солнце заровняло их. Маленькая лесная драма — гибель птицы. Мои симпатии на стороне рябка. Бедный рябчик! Хотя почему-бы не подумать, что рябчик спас жизнь соболю? Ведь зимой зверьку много трудней прокормиться, чем птице, для которой довольно почек. Можно думать и так, это, пожалуй, справедливее, но почему-то не хочется. Соболь, если это был он, наелся и залег в гнезде, а птица — вот она, остались ее перья.

Присел отдохнуть на валежину, послушать лесную тишину, и вижу березку. Бедная! Весь ее ствол полосой сверху донизу издолбан дятлом. Снег под ней усыпан корой и щепой. Даже не верится, что такая малая красноголовая птаха может столько надолбить за один прием. А ведь долбила, в поте лица своего птичьего добывала хлеб — засевшего под корой червяка-древоточца. Представляю, как в звонкой тишине леса раздавался бодрый стукоток дятла. Маленький, пестрый, с красной головкой, энергичный, он с размаху тюкал острым клювом, и щепки отлетали в сторону. И опять — бедная березка, эк тебя изуродовал дятел! Совсем беззащитная. Плохо, когда у дерева мало или совсем нет защитников — синиц, поползней, которые своевременно обирают насекомых. А потом прилетит дятел и изуродует весь ствол.

Смотришь и представляешь, как это было, и сопереживаешь: ведь дереву тоже, наверное, больно, когда его долбят. Живое существо корежится, пищит, отстраняется, даже может убежать, улететь, а береза на вечном приколе — где взошла, там ей и умирать, и даже веткой не пошевелит, когда не то что дятел — злой человек замахнется топором. Разве мало у нас неразумных, разудалых, готовых ломать и рубить без нужды, бывает в лесах?!

Вспомнилось, как на берегу Ольджикана-реки увидел несколько огромных сосен. И все снизу отесаны, вот-вот рухнут, а на стволе у одной прибита гвоздями доска с надписью: «Дерево-великан, но оно безоружно, на его защиту встанем дружно!» Верная надпись, но зачем же гвоздями прямо в здоровое тело? Место там было бойкое, лодки приставали, люди ехали с промысла, прежде чем дальше пускаться в путь, чаевали, а щепу на костер где брать? Вот и тесали с деревьев, даже с того, которое с доской. Встали на защиту, называется!

Еще хуже на Муравьином острове, на полпути к Чукчагирскому озеру. Там повадились разводить костер под лиственницей-гигантом. Полствола на человеческий рост выгорело корытом. И какое дерево — памятник! На стволе затеска с надписью: «Баранов. 1882 год». Когда только край начинали заселять, прошел здесь инженер, либо топограф, оставил след. Его самого уже и не вспоминает никто, а дерево помнит. Ну ладно — простой инженер. А если бы Арсеньев, именем которого город назван и поселки, так тоже костер под деревом?

Много человек по неразумности своей мордует природу, деревья тоже, вот и представляется березка безвинной жертвой. И не думается вовсе, что дятел-злодей не калечил ее, а лечил, да притом очень старательно, чтобы настичь червяка, не дать ему подсушить березку.

Почему-то перекинулись мысли на себя. Мы, пишущие, часто обижаемся на критику, каждое замечание встречаем в штыки, а ведь критики тоже отыскивают червоточину, как те дятлы, стараются уберечь наши произведения — повесть, роман ли. Они тоже пытаются извлечь неверную или неясно выраженную мыслишку из нашего текста, чтоб оздоровить его. Правда, не всем и не всегда это удается, иной долбает по живому, невпопад. Но ведь не всякий и дятел сразу определяет, где затаилась личинка. В целом же и те и другие — доктора. Будем же к ним терпимы.

Вот и выходит, что лес полезно посещать даже тогда, когда он гол и спит еще беспробудно.

КОРЕНЬ ЖИЗНИ

Нас семеро мужиков. Мы сидим в избушке на берегу Змеиной, почти в семидесяти километрах от последнего леспромхозовского поселка, и пережидаем непогоду. Забрались мы в такую глушь за женьшенем. Но только трое из нас «корневали» и понимают, как за это дело браться: наш «старшинка» Федор Михайлович, затем Шотин и, наконец, хозяин лодки Павел Тимофеевич. Остальные — видели женьшень в цветочном горшке да на картинке.

Павел Тимофеевич в молодости ходил искать корень с китайцами. В его обязанности входила охрана артели от нападения хунхузов, которые остерегались трогать русских промысловиков. Зная это, китайцы старались залучить в артель хоть одного русского. Там и научился он корневке. Было это в Приморье, на восточных отрогах Сихотэ-Алиня, в первые годы Советской власти.

— И трудно было учиться? К примеру, человек никогда не видел в глаза этот женьшень. Осилит?.. — спрашивает его Алексей. Он напросился к нам в компанию уже в пути.

— А чего там! Если у тебя голова, а не чурка на плечах, почему ж не осилить. Главное — тайгу понимать надо, чтобы, значит, не закружить. Вдарился, скажем, в таком направлении, ну и держи…

Это нам кажется понятным, мы даже недоумеваем, зачем говорить о таких вещах. Нас интересует сам промысел, хотя он как раз и не представляет особых трудностей.

— Промысел что, ерунда. Нашел корень, выкопал, да и вся недолга. Я сам поначалу думал, что есть тут какие-то секреты, а потом присмотрелся и вижу: чертовщины всякой больше накручено, и не без умысла, по-моему, чтоб не всякий к этому делу совался. А может, от дикости, от суеверия всякие легенды пошли. Конечно, корень надо знать, чтоб не бить ноги попусту. Тайга-то не меряна, всю не исходишь. Охотник ищет зверя там, где его кормовые места, так и с корнем, ищи там, где он держится…