Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 11)

Рядом с ним сидит Колька-гармонист из санатория, культмассовик. Сам черный, как жук, белая рубашка загар подчеркивает.

Поздоровался я с ним — все ж знакомые, остановился парой фраз переброситься. Иван Степанович мужик не вредный, хотя прожил жизнь тяжелую, мог бы и ожесточиться.

— Ты погоди, присядь, — заговорил Колька. — Что я тебе сказать хочу… Вот ты про Амгунь пишешь, прочитал недавно. Так что, выходит, ты по ней прошел? И чтоб новую книгу написать, обязательно все самому пройти, так — нет?

— Каждый по-разному пишет, — ответил я, пожав плечами. — Три дня не побыл у вас, а тут такие новости…

— Какие? — Колька поднял на меня глаза. — Я все новости знаю, всегда ко мне обращайся.

— Такие. Будто медведь женщину-грибницу задавил.

— Болтают, — отмахнулся Иван Степанович. — Если бы кого хоронили, мимо не пронесли. Я тут днями сижу.

— Нет, — воспротивился Колька. — Сам слышал: давил!

— Бычихинскую? Кого?

— Не нашу, а из Троицкого. Драл медведь, но мужики отбили. Ребра ей помял да руку прокусил…

— Врут, поди, — усомнился я. — Чего бы он в такую пору на человека кинулся.

— А он и не кидался, спал себе под кустом, а баба сама на него напоролась, хай подняла, вот он с перепугу и насел на нее. Я все знаю! — Колька хитро посмотрел на меня. — Небось рассказ думаешь написать? Ставь бутылку, я тебе таких историй наболтаю про отдыхающих, только записывай. Похлеще, чем у Апулея или Мопассана…

— Потом как-нибудь, — вежливо отказался я и подался домой. До избы уже рукой подать.

И опять пришлось остановиться, потому что навстречу катил тачку с поклажей хороший мой знакомый и давний сосед Дима. Чумазый, весь в земле извозившийся, потный, комарами искусанный, тощий до взона и будто солнцем насквозь пропеченный. На голове у него беретик черный, из-под него на красный взопревший лоб прядь волос свесилась, белая, словно перекисью водорода окрашенная. И брови такие же. Вот что солнце с блондинами делает.

— Здорово! Отколь с таким возом?

— Привет. С огорода, откуда еще. Картоху выкопал да брюквы надрал. Бери, лакомься, еще не выросла в полную силу, а ничего, зубы поточить можно.

Он подал мне руку не пятерней, а тыльной стороной, чтоб не испачкать мои руки. Пальцы у него набрякшие от работы, ногти толстые, избитые: человек он мастеровой, ни от какого дела не отказывается. Сам себе работу ищет. Огородов у него аж два, один в поселке, другой за рекой. Он и рыбак, и грибник, и охотник, всякая снасть у него есть. Цепкий, за кедровыми шишками сам на деревья лазит, не ждет, пока свалятся.

Улыбается Дима, щурится, зубами посверкивает.

— Что-то давненько не видно было. Уезжал куда или как?

— Работа к столу приковала, не мог вырваться. Ты вот скажи лучше: правда иль кет, что медведь женщину задрал? В автобусе слышал, будто бычихинскую, а Колька-массовик утверждает, что из Троицкого. Плохо верится…

— Брехня. Я как услышал, сразу в Троицкое, начал выспрашивать, думаю, если в самом деле, так я этого медведя укараулю, далеко не уйдет. Соленая медвежатина сейчас бы в самый раз. Всю деревню обежал, никто никого не давил. Баба какая-то куста перепугалась, а другие подхватили, историю раздули. Народ ушлый, чтоб городских от грибов отвадить, вот и пустили брехню, а потом сами же в нее и поверили.

— Ну, хорошо, это брехня, я и сам так думал. А вот скажи, ты тут вокруг все облазил: в заповеднике медведи есть?

— Есть, — твердо заявил Дима. — Нонче за черемшой ходил с сыном, как раз снежок выпал, дотаивал, такого лапотника след видели, прямо оторопь взяла. Не поверишь — две мои ноги в олочах на одном следу уместились. Когти по пальцу. Я даже перетрухал вначале, хотел домой поворачивать, все ж не один шел, а с сынишкой. Встрень такого в лесу, насмерть ребенка перепугаешь. Правда, черемши набрали, а дальше идти побоялись…

— А куда дальше?

— Да как получилось-то! Сынишка после девятого класса заблажил: вот, мол, другие по путевкам на Памир, на Кавказ едут, а тут и гор настоящих не увидишь! «Это у нас-то гор не увидишь, — отвечаю. — Да хочешь, заведу в такие скалы, что не взлезешь!» Хотел на первую сопочку затащить его, там по гребню останцы стеной стоят. А перед ними каменюки россыпью, да здоровенные, с избу. Напрыгаешься по таким, так и на Памир не захочешь. Вот и вел, а медведя след повстречали и передумали.

Мы расстались с Димой, наговорившись вволю, довольные оба. Он покатил свою тачку с мешками дальше, а я зашел в избу.

Утром рано мне пришлось возвращаться в город. Я успел занять хорошее место у окошка. Мелькали придорожные кусты и деревья. На двадцатом километре — так называется остановка, я вдруг увидел темные «гнезда» на дубах. Что ни дерево, то и гнездо. Да кто же это успел столько наломать за одну ночь? Обычно такие гнезда заламывают медведи на черемухах Маака, до ягод которых они очень лакомы. А тут дубы. Вспомнил, что видел заломы на дубах по реке Немпту, пришлось однажды пройти по ней. Надо же, пришел мишка перед самым утром и обобрал желуди на всех деревьях! Поскусывал ветки с желудями, сложил под себя и позавтракал. Гималайский медведь очень шустро лазает по деревьям. Лет пять висели эти «гнезда», пока сами собой не посваливались, и никто не обращал на них внимания, видно, в голову не приходило, что зверь мог выйти к самому шоссе.

И еще раз я видел след медведя-четырехлетки осенью, на тропе, километрах в трех от поселка. Ночью подморозило влажную землю, но не настолько, чтобы она выдержала тяжесть зверя. Я думал, что кто-то прошел в сапогах, но вдруг на грязи особенно четкий след «босой» лапы и отпечатки длинных когтей…

Зверь в заповеднике есть, но зверь мирный, не нарушающий правил общежития с человеком. Лишь бы сами люди не искали с ним ссоры.

ХИТРЫЙ ФАЗАН

Из своего далекого детства помню, какую радость доставляла погоня за фазанами. Они любили закрайки полей в мелких кустарниках, где густые ползучие травы переплетались с держи-корнем или, по-нынешнему, леспедецей двуцветной, с лещиной, шиповником и мелким дубнячком. Идешь краем поля и видишь, как мелькает в бурых травах темно-зеленая головка петуха, никак не желающего подниматься на крыло. Кинешь в него комком земли или припустишь вдогонку, и вдруг… Даже если этого ждешь, почему-то все равно получается вдруг, — из кустов с шумом, хлопаньем крыльев взовьется кверху рыжее пламя, и пока придешь в себя от неожиданности, фазан осмотрелся и взял курс. Пролетит он метров пятьдесят — сто, а летит он всегда прямолинейно, низко над землей, распушив длинный хвост, и снова ищи, догоняй его, гадай, куда он будет делать перебежки по густой траве.

По красоте, по силе эстетического воздействия на душу человека с фазаном может сравниться разве только тетерев-косач, черный петух с красными бровями и лирообразным хвостом, подбитым белыми перьями, но никак не утка. Говорят, будто достались эти белые перья черному тетереву от лебедей на память о том, как пытался он вместе с ними улететь на зиму в теплые страны, да сил недостало на дальнюю дорогу. Февраль — март — время тетеревов, когда они рассаживаются на высоких березах или талинах, кормятся почками и греют бока на солнышке. А фазаны — эти ни весной, ни летом, ни тем более зимой показываться не любят, летают неохотно и больше прячутся в травах, ведут скрытный образ жизни. Зато «одежка» у фазанов веселей — золотистая, с зеленым отливом. Трудно найти других птиц, которые так оживляли бы наши поля и перелески в Приамурье, как фазаны. Но из-за того, что это птицы оседлые, они в первую голову и становятся добычей охотников, и ныне фазана встретить — большая редкость.

Несмотря на ежегодные странствия по краю, я уже давно не видел фазанов и считал, что с ними покончено. Правда, год назад, поздней осенью, когда небо дышало снегом и лес стоял хмурый и затаившийся, подался я к старой вырубке, засаженной сосенками — деревом, для наших мест несвойственным и потому непривычным для глаз. По краям вырубки высились старые осины с «гнездами» омелы, и я глазел по верхам, но все же боковым зрением уловил какое-то движение в стороне. Живо повернувшись туда, я увидел голенастую серую курицу, шустро обегавшую меня по орешнику. Подумал, что это тетерка, порадовался, что хоть какая-то живность да обосновалась рядом с санаторием, что ни одни сороки да вороны заселяют окрестности, и никому не стал об этом говорить. Скажешь одному, тот другому, а третий за ружье и пошел упромысливать. А долго ли выследить тетерку?!

Но, как оказалось, это была не тетерка, а фазануха. И вот, совершенно случайно, вблизи этого же места, я и увидел красавца-фазана. Произошло это уже весной.

Был теплый, солнечный апрельский день. С полей согнало снега, но под пологом леса, на опушках еще лежали влажные сугробы. Разбрызгивая снежную кашицу на тропке, вышел я на луговину, раскинувшуюся между санаторием и деревней. Она лежала рыжая, с плавинами по буграм, а за ней узкой полоской прорисовывалась протока с побелевшим льдом. Ничего интересного для себя не узрел: рыжая пустая луговина, белесое небо, плавины, как старые кости, — и я повернул назад. На опушке, рядом с высокими жухлыми травами, лежали пласты снега, здесь чернели развалистые ивы, и я очень скоро облюбовал уголок, где можно было написать этюд, вполне отвечавший общему состоянию природы и моему настроению.