Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 13)
Мы, новички, жадно ловим каждое его слово, киваем, понятно, мол, жми дальше…
— У старых корневщиков на этот счет и молитвы всякие были. Нашел, скажем, корень, тут же перед дам на колени и давай бить поклоны: «Панцуй, Великий дух, не уходи! Я пришел к тебе с чистым сердцем и душой, освободившейся от греха и злых умыслов. Не уходи…» Они, видишь ли, считали, что злому человеку корень не дается в руки и может принять любое обличье. Увидел ты в лесу зверя, птицу или даже камень и они исчезли у тебя на глазах, считай, что это был женьшень. Надо молиться, каяться в грехах, и на следующий год приходи на это место — найдешь корень. А если ты злодей, нечестный человек, то лучше за женьшенем не ходи — задерет тигр или медведь задавит. Но дело не в молитвах, не в легендах. Они от невежества ихнего. А вот закон они соблюдали. Маленький корень он не тронет. Нашел, заметил место, обтыкал палочками, и пусть себе растет. Никто другой его не выкопает, это уже воровством считалось. Хоть и неграмотные, а корневщики свою лесную азбуку имели. Идет по тайге и знаки ставит: сюда не ходи, тут ничего нет, здесь опасно, тут поблизости худые люди, фанза близко — далеко… То веточку особым образом завьет, то зарубку сделает, то кусочек моху заложит в развилку… Другой идет, присматривается, сам знаки оставляет, и получалось, вроде руку помощи друг другу протягивали. Опять же, найдет корень, выкопает его, каждое семечко аккуратненько посадит, земельку взрыхлит, чтобы на этом месте другие корни в рост шли, чтоб не переводился промысел. Может, поэтому мы сейчас по старым местам корни находим, кто знает…
Старики попили чаю «от пуза» и полезли на чердак отсыпаться, а мы остаемся. Я продолжаю думать над словами Павла Тимофеевича. Видимо, доля правды в его словах есть, иначе зачем бы в инструкциях указывали, что выносить зерна женьшеня из тайги не разрешается, что их надлежит высаживать там, где они найдены. Нет дыму без огня. Ареал — район распространения женьшеня — сокращается очень быстро не только потому, что кто-то не высадил зерна в землю. Причина также и в том, что дикий в прошлом край заселяется, человек рубит лес, распахивает земли, прокладывает дороги, и условия для корня-привереды становятся менее подходящими. Арсеньев в свое время писал, что северная граница распространения женьшеня — река Анюй, хребет Хехцир. Но теперь едва ли кому придет в голову искать корень вблизи Хабаровска. Сейчас корень ищут лишь южнее Бикина.
Когда я это высказал, Миша Мамоненко подверг мои слова сомнению:
— Почему? На Матае тоже есть корень. Калядины в прошлом году килограмм сдали.
— А ты видел? — горячо вступил в разговор Володька — спутник и напарник Федора Михайловича. — Мы по всему Матаю прошли, ни черта не встретили: хоть бы вот такой на смех. Все говорят: Калядины, Калядины, а по-моему, брехня все…
— Если хотите знать, так и я в прошлом году там месяц на корневке потерял, — доверительно сообщил Миша. — Зря проходил, но про Калядиных не врут. Было…
— Э-э, друг, так ты уже корневщик, а молчал!
— Да что толку: месяц задарма проходил, а корня в глаза не видел. Спасибо, Федор Михайлович перед отъездом показал, а то бы и не знал, каков он есть. Так вот, первым нашел там корень не Калядин, а Хорошко — мастер лесоучастка. Шел по тракторному следу, видит, какой-то странный цветок с красными ягодами. Женьшень это или что другое, он об этом вовсе и не думал: сорвал стебель как был, с листьями и ягодами, и принес в бригаду показать. Авось кто знает. А Калядин — тракторист, как увидел, смял стебель вместе с ягодами и швырнул в костер: «Хреновина это, — говорит, — а не женьшень. Дикий перец…»
Хорошко сначала недокумекал и спрашивает: «Зачем ты это сделал?» «А что ты, ребенок? Только людей будешь в заблуждение вводить…»
На другой день вечером Калядин заходит к Хорошко будто по делу, но с выпивоном и, когда поднагрузились, начал выспрашивать, где тот вчера ходил да откуда шел. Тот рассказал: возвращался, мол, по волоку с деляны, словом, все, что тому требовалось, ничего не утаил. После этого у Калядина к утру болезнь: и ни вздохнуть, и ни охнуть, и трактор разладился, и все прочее. Только все на работу, а он за котомку и в лес. Ходил до вечера, излазил все вдоль и поперек, а корня не нашел. Тогда он снова к Хорошко, теперь уже напрямик: «Где цветок нашел?» «А-а, и теперь еще будешь говорить, что это перец?» А тот ему: брось, мол, дуться! Не мог же я тебе при всех сказать, что это женьшень. Назавтра бы все в лес кинулись, кто работать стал бы? Покажи, где нашел, вместе искать станем…
Хорошко еще во время выпивки смекнул, что это за «перец», утречком раненько пошел на волок и выдернул корень, как морковку. Большой корень, граммов на двести пятьдесят. Достает и показывает. «Видал? Так что искать больше нечего».
Калядин как увидел, аж затрясся: «Эх ты, какой корень загубил. Разве так копают? Теперь его у тебя никто не возьмет. Отдай мне!» А Хорошко и отвечает: «Может, я тебе и отдал бы, если б ты не думал меня надуть, а по-честному. А теперь — фигу! Я его и сам употреблю. Куплю пол-литру спирту, настойку сделаю…»
Миша рассказывает с такими подробностями, словно сам всему этому был свидетелем. Рассказывать всякие истории он мастер, а тут еще собственное, пережитое.
— Слово за слово, улестил его Калядин, заставил показать место, где тот корень нашел. Откуда Хорошко мог знать, что, где один корень растет, там и другие ищи. Тем более корень старый, ему лет двести — не меньше. Каждый год семена давал, ясно, что птицы могли его рассеять поблизости. Договорились так: искать вместе и, если что найдут, — пополам. Калядин для отвода глаз поводил Хорошко вокруг да около и на этом поиски прекратил: ничего, мол, тут больше не найдешь. К тому же и времени не оставалось на поиски: работали, за день и без того намаются, до корней ли тут.
Нет, так нет. Хорошко на этом успокоился, а Калядин в тот же день телеграмму отцу: выезжай, мол, есть фарт! Через три дня тот заявляется. Старик ушлый, на этом корне зубы проел. С утра котомку за плечи, палочку в руки — и в лес. Вечером возвращается. Походил так недельку и тридцать шесть корней выкопал…
— Ну, а Хорошко?
— Что Хорошко?! Даже копейки ему не досталось: ты, мол, не искал. Ну он и не требовал, совестливый мужик. Когда мы приехали, про эту историю узнали, пошли к нему: покажи, где? «Поздно, — говорит, — Калядины все взяли». «Тебя-то, — спрашиваю, — в пай приняли?» «Где там, — отвечает, — в пай. Попросил дровишек на тракторе подкинуть, так он и то за два хлыста на пол-литру сорвал». Потом он нас на это место водил, показал. Мы всю сопку перевернули, всю ихнюю копанину нашли, а корня больше не было. Они все на одном гектаре росли, то ли плантация чья старая, то ли сами по себе рассеялись. Оттуда мы на Алчан прошли. С Алчана на Бикин перевалили, ободрались как черти, а все впустую. Даже затески не встретили, значит, корня и раньше не брали…
— Повезло людям, — вздохнул Алексей. — Килограмм — шутка сказать. Почем он, рублей по двести — триста?
— Хватай выше, — пояснил Шотин. — Хороший корень-экстра до пяти рублей за грамм, но обычно заготовители боятся переплатить и дают по рублю, по два…
— Тыщу за килограмм! — ахнул Алексей.
— Дураки пусть им по рублю да по два сдают, — сказал Володька. — Ты его сначала найди — килограмм, а тогда и скажешь. Да еще в район ехать, в заготконтору, когда и в Хабаровске по три-четыре рубля с руками оторвут, еще и спасибо скажут. С Кавказа, с Колымы люди приезжают, при деньгах, им только дай.
— Тыщу-две, и ты считаешь мало? — удивился Алексей. — Такие деньги, как с куста. Это же фарт!
— Хреновина, а не фарт! — сердито сказал Миша. — Разве в деньгах дело? Обвели человека вокруг пальца, обманули…
— А что ж ему — делиться? Или за здорово живешь отдать? Ведь этот же Хорошко не отдал ему корня, а почему тот обязан делиться?
— Не отдал и правильно сделал, — отрезал Миша. — Зато показал. Уже за одно это могли если не половину, так четвертую долю выделить, если по справедливости.
— Ну уж, дудки! — глаза Алексея сверкали, как у мартовского кота перед дракой. — Меня бы черта с два кто обвел, а раз он такой «сапог», так ему и надо — сам виноват.
— Бросьте спорить, — сказал Шотин. — Тут не то что делиться, ни один корневщик тебе листа не покажет, к затеске не приведет. Это все равно, что привести тебя в лес и сказать: вот тут, мол, я потерял кошелек с деньгами, поищи. Прошляпил ваш Хорошко.
— А я что говорю! — поддержал Шотина Алексей. — Корень — это капитал. Ого!
Над речной поймой стлался редкий, как кисея, туман. Деревья, кустарники, травы стояли седые от росы. Над водой поднимался парок. Солнце всходило над землей, но в долину еще не заглянуло, лишь чуть подрумянило высококучевые облака, похожие на стадо белых чистеньких барашков, рассыпавшихся по голубому пастбищу. Светом напитан туман, свет льется сверху, обволакивает землю, растекается по лесной чаще.
За ночь воды в реке поубавилось. Еще вечером она была под обрывом у палаток, а сейчас отступила, оставив после себя заиленные вейники, папоротники и трубочки зеленого зимующего хвоща.
Алексей уже хлопотал у костра, складывал в кучу вчерашние головешки: они загораются сразу, а уж потом подкладывай только дров. Неподалеку от табора стоял на плавине Володька и удил гольянов.