Владимир Клипель – Лесные узоры (страница 14)

— Ну что, подымамся? — раздался из палатки голос «старшинки».

— Лежите еще, Пал Тимофеич! — откликнулся Алексей. — Вот чай сварганю, тогда и встанете.

На розовой ранней лысине Алексея выступил бисеринками пот от усердия. А шея крепкая, красная, тугая, совсем без морщин, молодая. Что у него, что у Володьки одинаково быстрые, нетерпеливые, жадные до работы руки.

Из-за крутобокой сопки выглянуло краешком солнце, пронизало острыми лучами густую листву, потянулось к земле, зажигая на травах, хвоинках, на причудливой паучьей сетке, отяжелевшей от влаги, алмазную россыпь искрящихся капелек.

К половине седьмого все позавтракали и «старшинки» начали собираться, торопливо переобуваться в олочи.

— Надо хоть один «вывернуть», — сказал Павел Тимофеевич.

Вместе с ними собирались Алексей и Володька: у них одна артель. Вскинув на плечи полупустые котомки, они гуськом подались в лес. Туман растаял, обратившись в холодную и обильную росу, такую, что хоть ладошками черпай ее с травы.

— Ну что ж, пора и нам, — сказал Шотин. — У корневщиков такой закон: друг за другом не ходить. Они в одну сторону, мы — в другую.

Шотин достал из рюкзака мелкокалиберную винтовку (для удобства приклад у нее был обрезан по самую шейку), рукавицы из сохатиной кожи, под фуражку повязал белый платок, чтоб за ворот не сыпался всякий лесной мусор и не лезли клещи. Я в свою котомку положил котелок, сухарей, топор.

— А где твои рукавицы? — спросил Шотин. — Как же ты станешь заламывать за собой кусты? Из-занозишь все руки об колючки.

— Откуда я мог знать? Лето… Никто не говорил…

— Ставь пол-литру, одну, с левой руки, так и быть дам, — смеясь, предложил Миша.

— Ладно, обойдусь…

Неподалеку от табора начиналась крутобокая сопка. Я лез на нее следом за Шотиным, цепляясь за обомшелые, выпирающие камни, за корни и стволы низкорослых дубков, растущих наклонно. По всему косогору на рухляке, едва прикрытом слоем перегноя, вперемежку с дубом росли даурская корявая береза и лиственницы.

Мы одолели самый крутой подъем и присели на скале отдышаться. Сверху открывался вид сразу на две реки. Вода не проглядывалась, но реки угадывались по темным пойменным зарослям, узкими полосами обрамлявшим берега. Они хорошо были заметны среди желтоватой мари, раскинувшейся во всю ширину долины, на километры. Лишь вдали сопки волнами поднимались одна за другой, одетые в густые леса. Тени от зародившихся кучевых облаков испятнали голубые склоны. Что делалось справа, слева, нельзя было видеть за стеной темного душного леса.

— Вот что, — заговорил Шотин, — пора и за дело. Прежде всего надо вырезать палки — легкие, но надежные, чтобы можно было опереться при случае. Кору не счищать, чтоб в руке не елозили…

Он начинал обучение корневке с азов, как новобранцев в армии. В заключение сказал, что раньше был такой порядок: идешь корневать в первый раз, самый крупный корень должен отдать наставнику…

Когда Шотин отвернулся, Миша подмигнул мне: знаем, мол, эти штучки! А вот не хотел?! — и показал за его спиной кукиш.

Шотин пошел справа, Миша слева, а меня, чтоб не потерялся, взяли в серединку. Они опытные таежники, а я в тайге гость. Идут метрах в пятнадцати — двадцати от меня, но видим один другого редко и поэтому пересвистываемся, чтоб не рвать цепочки. В такой чаще и потеряться немудрено. Под пологом кедров, лип, огромных бархатов, почти смыкающихся в вышине кронами, густой непролазный подлесок. Лещина растет столь густо, что сквозь ее заросли порой невозможно протиснуться. На ветках наливаются орехи по три-пять вместе, в колючей обертке: только возьмись — и десятки мельчайших светлых колючек вопьются в кожу. Но лещина еще полбеды, хуже, когда попадешь в цепкие лапы дикого перца, или элеутерококка, колючего, как шиповник, сверху еще перевитого всяческими лианами. Через такие заросли и не продерешься. Пятипальчатые листья элеутерококка очень похожи на листья женьшеня, только чуть пошире и покороче да не столь глянцевитые, и у меня не раз вздрагивало сердце, когда я видел росток с тремя-четырьмя такими листьями: а вдруг женьшень? Наклонюсь, посмотрю, стебель густо покрыт колючками — перец!

Солнце пробивается сквозь ветвистую преграду, раскачиваемую вверху ветерком, и мокрая от росы листва больно бьет по глазам вспышками отраженного света. Солнечные зайчики вспыхивают и гаснут, создавая слепящую игру света.

С первых же шагов я иззанозил себе руки о кустарник и стал заламывать его, перебивая палкой. Не заламывать нельзя, будешь тогда повторно ходить по одному месту или оставлять неосмотренные участки — «огрехи». Все внимание, все мысли прикованы к одному — вдруг откроется среди зелени красная головка женьшеня! Чем дальше, тем сильнее охватывает азарт, заставляющий забывать об усталости: найти, найти первому! Глаза, как у одержимого, прикованы к земле, и не оторвать. Завидев красное, бросаюсь туда, но вовремя спохватываюсь, что растение не убежит. Подхожу и с разочарованием отворачиваюсь: бузина! Темно-зеленый, горьковато пахнущий кустарник с гроздьями мелких красных ягод. Изредка мелькнет вдруг красная звездочка иного толка, но и это не женьшень, а трава с красными ягодами, среди которых вкраплены синие.

Когда я показал эту траву Шотину, тот глубокомысленно нахмурился и потом сказал, что это ложный панакс, которого ботаники насчитывают несколько десятков видов, а настоящий панакс — женьшень — только один. Вот почему и найти его так трудно.

На старом кедре нечто вроде затески — угадать трудно, потому что наплывы древесины по краям искромсаны топором. За полдня исхожено по сопке порядочно, пора бы и отдохнуть. Стучу по дереву палкой. Это сигнал — затеска! Тотчас из чащи выныривают Шотин и Миша.

— Хитрая затеска, — осмотрев кедр, заявил Шотин. — Кто-то вырубил ее, чтоб другим не бросалась в глаза. Частенько так делают…

Эх, сейчас бы броситься на землю, раскинуть руки и ноги, бездумно вперив взгляд в синее небо, чтоб все тело отдыхало! Но земля сырая, камень холодный, а поваленная лесина — на ней можно было бы посидеть — тоже влажная. Старые корневщики на такой случай всегда носили под поясом сзади барсучью шкурку, чтоб можно было сесть где придется. Мы, нынешние, до таких «мелочей» не доходим и вынуждены отдыхать стоя.

Покурив, Шотин затоптал окурок и предложил пошарить вокруг хитрой затески.

Вечером, чуть живые от усталости, мы приползли на табор в самом прескверном состоянии духа. Когда выходили на поиски, казалось, стоит углубиться в лес и сразу откроется взору таинственный женьшень. Но проходить, не присевши, двенадцать часов кряду и не увидеть его в глаза — поневоле потеряешь интерес. Солнце заваливалось в лесную чащу, озаряя красноватым светом верхушки деревьев и склон сопки, а у меня все еще пестрило в глазах, и, куда ни гляну, всюду мерещились красные звездочки.

Компаньоны по корневке все были на таборе, умывались, переодевались в сухое. На пологе, сверху, были брошены небрежной рукой несколько стеблей женьшеня с листьями и ягодами.

«Рабочий день» установлен твердый: с семи утра до семи вечера. Два дня снуем, как челноки, взад-вперед по склону сопки, осмотрен чуть не каждый квадратный метр, и все-таки не везет. Не везет, хоть пропади!

Моя одежда за два дня в полный голос заявила о своей ветхости: рукава и полы пиджачка обросли бахромой, брюки на коленях — в дырах, сквозь поредевшую ткань светится голое тело, сапоги ощерились. Хорошо, что в запасе есть еще новая пара и олочи.

Одно дело когда просто идешь лесом. Тогда выбираешь, где пореже чаща, а тут приходится продираться напрямик, потому что надо придерживаться взятого направления, чтоб не рвалась цепь из трех человек. Да и как тут станешь обходить бурелом, чащу, если женьшень может таиться под веткой упавшей лесины?

Настроение неважное: надежды, горячая нетерпеливость уже оставили меня. Нет, не так просто искать женьшень.

Солнце обогревает восточные склоны сопки, а к табору пробьется еще не скоро. Легкий туман окутывает долину реки, придает мягкие очертания лесным трущобам. Травы никнут под тяжестью росы, листья вздрагивают от падения капель. Паутина вся в бисерных брызгах влаги и обвисла так, что еле держится на растяжках. Озябшая за ночь паучиха виснет серым комком в центре своей сети.

Труден первый шаг, когда на сухую одежду падают холодные брызги, а потом — все равно. Через несколько шагов одежда промокает насквозь, будто, прежде чем идти, мы окунулись в реку.

Сопочка уже вся «заломана», но не мешает осмотреть ее по низам: бывает, что женьшень спускается ниже двухсот метров над уровнем моря. Не сговариваясь, берем влево, чтобы обогнуть сопочку. Справа, до самой вершины, стоит кедрач с примесью липы, клена, бархата, пихты. Слева — темные ельники. Туда вообще заглядывать незачем: места для женьшеня неподходящие. Идем по кромке кедрача, мало надеясь на удачу, лишь мимоходом оглядывая травы.

Внезапно Миша замер и подал сигнал: «Стоять!» Он что-то заметил. Я просигналил Шотину, оглянувшемуся в этот момент. Стараясь не производить шума, крадучись, Миша отступил к нам. Он встревожен:

— Слышите?

В темной чаще ельника кто-то не то ухает, не то ворчит.

— Медведица, — шепчет Миша, — услышала нас, маленьких отводит, постоим…