Владимир Казаков – Валерьянка для кота Шрёдингера (страница 2)

Ребята хорошо подготовились. Кому я понадобился? И главное – зачем? Похоже, надо линять. Я стал оглядываться в поисках сослуживцев. Уже ушли. Тем временем моя собеседница с ухмылкой продолжила:

– НИИЧаВо – это другая организация. У нас НИИ парадоксов времени. – полюбовавшись моим слегка вытянувшимся лицом, и явно заметив мою попытку смыться, собеседница решила закруглить разговор. – Ну ладно. Обед у тебя заканчивается, да и гарнир уже остыл. Постепенно ты вспомнишь. А пока я пойду. Заеду за тобой вечером.

Вставая из-за стола, она сделала вид, что что-то вспомнила.

– Да! Привет тебе от Аборигена. И я забыла представиться. Старею. Вика Абрикосова.

Мне показалось, что меня облили холодной водой, потом дали понюхать нашатырь. Воплощение моих снов и бреда ожило.

– Таких людей не существовало. – я еле выдавил эту фразу осипшим голосом.

– Ущипнуть?

Реинкарнация моего сна, или бреда, или образа из воспаленного воображения!

Сны, обычные сны, иногда просто выбешивают. И, наверно, не только меня. Какие-то люди, которых вроде бы знаешь. Какие-то события, в которых вроде бы участвовал. Но просыпаешься и понимаешь, что это очередной сон. Ведь многим снятся события, которых никогда не было. И ты начинаешь все списывать на игру воображения. Так вот, в этом всем у меня иногда всплывал образ парня по фамилии Абрикосов. Сашка Абрикосов, он же Абориген. Иногда его сестры Вики. Мозг, и воображение вместе с ним, пытались зацепиться за эти образы, и ничего не получалось. А сейчас вот она, Вика. Как есть.

Были, конечно, и другие персонажи, но сон есть сон. Мало ли. Обычно человек даже во сне понимает, что правдоподобно, а что нет. Мне как-то Барак Обама снился, например. Причем, я принимал у него капитуляцию. Такой киношный сон, скажу я вам. Разве что диктора за кадром не хватало, и музыки подходящей. Правда, по времени это было уже после того как Обаму заменил другой президент. Или женщины иногда какие-то снились, красивые, со всеми сопутствующими событиям. Правда, я просыпаюсь всегда в самый волнующий момент. Иногда по-мужски стыдно. Но за сны я не отвечаю. Когда жена говорит, будто ей снилось, что я ей изменяю, приходится ей напоминать, что подсматривать нехорошо. Мысли, что ли, она читает? Еще иногда снился ураган, проносящийся над моим домом в деревне, и я, выглядывающий на буйство стихии через щелочку в двери.

А еще снился я же сам, сидящий за штурвалом ИЛ-2, заходящего на танковую колонну. Сон был длинный, аж на два захода на цель. И детальный. Я чувствовал вибрацию от двигателя, толчки отдачи авиационной пушки. Я даже чувствовал усилия, с которыми приходилось шевелить штурвал, чтобы снова загнать цели в прицел.

Я даже ухитрялся во сне корректировать шаг винта и наддув двигателя. А еще я ощущал удар снаряда мессера в бронеспинку, брызги приборов от попадания второго снаряда, кашель умирающего двигателя.

Самая яркая часть сна. Я вижу уходящий параллельным курсом чуть выше справа мессер. Тяну штурвал на себя, доворачивая уже мертвый ИЛ в сторону «худого». Мессер медленно вползает в прицел, и его начинают догонять трассы от моих ВЯ. Потом ярость сменялась на безразличие и понимание неминуемости встречи с землей. Ведь ИЛ все равно падает. С мертвым мотором и на запредельном угле атаки, он начнет сейчас заваливаться на правое крыло. На высоте 150 метров, шансов никаких.

Даже если бы я не расстреливал этот проклятый мессер, а дал штурвал от себя и попытался бы сесть на брюхо, то вон тот лес все равно перемолол бы меня как мясорубка. И даже в этом случае, если бы я остался жив, то меня добили бы немцы.

Промелькнула жалость к стрелку, который погиб пару мгновений назад от разрыва снаряда. Потом я смотрел на приближающуюся землю и рассыпающийся на куски в небе мессер. И просыпался.

Вот казус. Я никогда ни на чём не летал. На симуляторе разве что. И то немного. Мне не понравилось. А тут такая детализация!

Я потом днём пытался по памяти воспроизвести расположение приборов и органов управления, и не мог. А во сне управлял самолетом не задумываясь. Как автомобилем, на котором езжу. Там нажимаешь педали, переключаешь передачи, жмешь кнопки на панели, даже не думая. Надо включить? Включаешь не глядя.

Вот теперь образ из одного из снов слился с реальным человеком. Сны начали оживать. Воспоминания начали всплывать в памяти. Как файлы на компьютерном жестком диске при восстановлении информации. Что-то с большими потерями, что-то полностью, что-то не восстановилось совсем. Но многое я вспомнить все же смог. Я вспомнил главное: кто эти люди, как они здесь оказались, и какое отношение я к ним имею.

А вообще, дикарем меня никогда не звали в ни в училище, ни в институте. Не принято было. Дикарем меня звала Вика. Я был букой по отношению к ней. Влюблен был, а сознаться боялся. Я, дурак, боялся её обидеть. Впрочем, оно может и к лучшему. С нашими характерами, мы бы поубивали друг друга.

Впрочем, позывной «дикарь» тоже был, как оказалось. Я с ним воевал…

Абориген – это тоже только прозвище. Их обоих так звали в училище. Аборигены. Они в группе были из самой «древней» эпохи, которая была основной тематикой изучения. Были самыми древними. И одновременно, самыми молодыми по возрасту. За Сашкой так и осталось.

Оставшаяся часть рабочего дня прошла жутко. У меня, наверное, был такой странный вид, что каждый сослуживец счел своим долгом поинтересоваться моим здоровьем. Оно и немудрено. Я либо изображал деятельность, либо сидел с остекленевшими глазами, выпадая из реальности. Интересовались моей собеседницей. Я ничего не нашелся ответить, кроме как, что это моя бывшая однокурсница. Собственно, мне было без разницы. Пусть даже ее за мою любовницу посчитают.

Кое-как я дотянул до конца рабочего дня и чуть не бегом выскочил из конторы. Неподалеку стоял маленький японский праворукий микроавтобус, из которого вышла Вика и помахала мне рукой.

– Ну, вспомнил? Ну, значит, с возвращением! А сейчас садись за руль и поехали. У меня здешних прав нету. На вот документы на машину.

Я повертел в руках техпаспорт и ПТС со вписанными в них моими данными и датой оформления вчерашним числом.

– Она что, на меня оформлена? Не понял. 18 октября 18 года. Я вчерашний день по минутам помню. Кто оформлял-то? Двойник, что ли? – я изобразил шутку и, как оказалось, попал в точку.

– Робот-двойник. НИИ стали больше финансировать, и теперь есть возможность шикануть. Ну, что стоим? Заводи и поехали.

Не знал, что у них есть роботы. В училище я контактировал только с живыми людьми.

– А нафига мне этот комод на колесах? Лучше бы я сегодня на своей машине приехал!

– Да так, когда обустраивались и искали себе транспорт, увидели объявление. Надо же было сегодня правдоподобно выглядеть. Тебя вот решили обрадовать.

– На этом ведре можно только по городу.

– А нам далеко и не надо.

Зверь машина! Ага. Мотор чуть больше мотоциклетного. Целых ноль семь литров рабочий объем, зато с турбиной.

Управлять праворукой машиной было непривычно. Пока я искал где включается поворотник и разбирался с автоматом, прошло минут десять.

– Куда?

– Сейчас до Васильевки, а там покажу.

– И давно вы здесь?

– Нет. Полгода. Когда твой мир появился в зоне доступности, у нас прошло девятнадцать лет. А по расчетам должно было двадцать два. Флуктуация непонятная. Поэтому забеспокоились. Тем более рядом образовался один мертвый мир. Потом мы стали искать маяк. Живой маяк только ты. Второй не дожил. – если бы кто-то посторонний услышал такое объяснение, то вызвал бы санитаров.

Я попытался вспомнить, что такое или кто такой маяк. Искусственный провал в памяти – не самый подходящий фон для воспоминаний. Вроде как «маяк», по терминологии сотрудников НИИПВ, это человек с определенными, очень индивидуальными характеристиками сознания и личности. Известно же, что не бывает двух одинаковых личностей. Вот, оказывается, одинаковых личностей не бывает и в параллельных вселенных. Вернее, они бывают, и много, но есть те, кто абсолютно индивидуален. Вот этих людей сотрудники НИИПВ и используют для идентификации вселенной, в которую они попали. Это может быть их сотрудник, как я, или просто произвольный человек. Получив доступ к вселенной после перерыва контакта, в ней ищут маяк и сравнивают его характеристики со своей базой данных. Если маяк есть, делается вывод, что это уже найденный когда-то мир. Если маяка нет, то, возможно, это что-то новое, и это нужно исследовать.

– Это значит я был маяком? Какая честь! – попытался я сострить. – Всего два маяка-то было?

– А что ты хочешь? Доброволец был только ты. А второй просто подходящая личность. И он сгинул в ваши 90-е. Ну и бардак у вас здесь был!

Ну да. Меня до сих пор передергивает от одних воспоминаний о тех временах. Разгул демократии и рыночной экономики. Те времена, когда слово «демократия» стало восприниматься уже с отрицательным смыслом, как нацизм, например. Во всяком случае нашим поколением.

Хотя, может, так всегда и было, все две тысячи лет со времен Римской Империи? Демократия – власть демоса, то есть граждан. Но еще вопрос, кого считают гражданам, а кто просто так. А ведь есть еще и охлос – народ, или, как иногда пренебрежительно говорят, толпа. Власть народа, вообще-то, должна называться охлократией, если следовать этой терминологии. Но кого ни назови демосом, народом, гражданами или чернью, все равно получается деление людей на первый и второй сорт. Кто-то будет элитой, пусть и разделенной на касты с определенной градацией, а кто-то скотом, выполняющим прихоти элиты. И эта самая элита сделает все, чтобы такой статус-кво сохранялся.