Владимир Кантор – «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского (страница 68)

Дело было так: нижние чины караула, да и сам смотритель заметили, что арестант, т. е. Чернышевский, заметно бледнеет и худеет. На вопрос о здоровье он отвечал, что совершенно здоров. Пища, приносимая ему, по-видимому, вся съедалась. Между тем дня через 4 караульные доложили смотрителю, что в камере начал ощущаться какой-то тухлый запах. Тогда, во время прогулки Чернышевского в садике, осмотрели всю камеру, и оказалось, что твердая пища им пряталась, а щи и суп выливались… Стало очевидно, что Чернышевский решил умереть голодной смертью… Ни увещания добряка смотрителя, ни воздействия со стороны III Отделения долго не влияли на него. Приказано было, однако, приносить ему в камеру, по-прежнему, всю пищу ежедневно, но он еще 3–4 дня не дотрагивался до нее и пил только по 2 стакана в день воды. Соблазнительный ли запах пищи, страх ли мучительной голодной смерти или другие побуждения, но на 10-й день Чернышевский стал есть, и недели через две он совершенно оправился, и тогда из-под пера его вышел роман “Что делать?”»[280].

Раз были увещания Третьего отделения, то понятно, что караульные доложили по инстанции. Начальство немного спохватилось.

И пошла лихорадочная переписка жандармов. Ничего этакого политического, типа ниспровержения власти не требует, но ведет себя неподобающим образом. И 7 февраля генерал Потапов пишет в Следственную комиссию: «Состоящий при С.-Петербургской крепости доктор Окель донес коменданту оной от 3-го сего месяца, что титулярный советник Чернышевский воздерживается с некоторого времени от всякой пищи, вследствие чего заметно ослаб; что цвет лица у него бледный, пульс несколько слабее обыкновенного, язык довольно чистый, что прописанные ему капли для возбуждения аппетита он принимал только два раза, а 3-го числа объявил, что не намерен принимать таковые и что он воздерживается от пищи не по причине отсутствия аппетита, а по своему капризу. О таковом донесении доктора Океля, сообщенном мне комендантом крепости, считаю долгом уведомить Следственную комиссию. Управляющий отделением свиты е. в. г.-м. Потапов». (Дело, 283–284). Что делать начальству? Потапов находит обтекаемую форму. 12 февраля он сообщил коменданту крепости Сорокину решение высочайше учрежденной комиссии: «Высочайше учрежденная в СПБ Следственная комиссия в заседании 11 февраля положила объявить содержащемуся в крепости тит. сов. Чернышевскому, что свидание ему с женою в настоящее время дозволено быть не может по неудовлетворительному состоянию здоровья Чернышевского и что разрешение последует, когда он будет совершенно здоров» (Дело, 286). То есть голодай не голодай, помирай – не помирай, но Потапов тешит свое самолюбие. Не ему отвечать за жизнь заключенного. А комендант понимает, что в случае чего, ответственным будет он.

Чернышевский поддерживает его в этом убеждении: «Так как только через ваше превосходительство я имею сношения с правительством надежным для меня образом, и так как, без сомнения, будет спрошено ваше мнение о случае, возбуждаемом мною, то я с вашего согласия, изустно сообщенного мне г. смотрителем, письменно прошу вас прямо сказать мне изустно или письменно: достаточно ли убеждены вы в совершенной серьезности и твердости моей воли, которая была изустно объявлена мною вам. По неопытности в различении симптомов страдания, я слишком рано приостановил продолжение начатого мною. Но я держу свой организм в таком состоянии, что результаты, которых я достиг в предыдущие 10 дней, нисколько не пропадают; и если ваше превосходительство еще недостаточно убеждены, я возобновлю свое начатое, без всякой потери времени, с прежним намерением идти, если нужно, до конца. Мне неприятен скандал, но не я причина его; вероятно, и ваше превосходительство также нисколько не причина его, – по крайней мере, я в том убежден, что вы – не причина его. <…> Прошу, ваше превосходительство, не пренебрегайте моею просьбою. Дело нисколько не шуточное. С этой минуты, если еще эта попытка не удастся, я уже не буду тревожить никого ни одним словом» (Дело, 280–281). Заметим: никаких громких слов, никаких угроз, никакой экзальтации. Скромность и достоинство его поведения просто поразительны! А ведь думал, что умирает.

Комендант крепости 13 февраля доносит, что «заключенный здоров и деятельно занимается переводом Гервениуса <Гервинуса>». И как бы современники и потомки ни относились к Ольге Сократовне, но она тоже вступила в борьбу с Третьим отделением за своего мужа. Может, и не случайно Чернышевский говорил, что О.С. будет ему на свой лад верной женой. И 14 февраля она пишет Потапову:

«Ваше превосходительство.

Извините, что я обращаюсь к вам с просьбой, касающейся моего мужа, но я делаю это единственно потому, что не знаю другого способа узнать что-нибудь о положении его дела и о том, будет ли мне разрешено видеться с ним. Я считаю излишним говорить вашему превосходительству о моих личных отношениях к Николаю Гавриловичу и о том, как мне необходимо, наконец, видеться с ним. Скажу вам только, что серьезная болезнь не помешала мне сделать полторы тысячи верст зимней дороги, и я рассталась с детьми, когда он написал мне, что он желает и надеется меня видеть.

По письмам, которые я уже здесь в Петербурге пересылала к Николаю Гавриловичу, можно было знать о моем присутствии в городе. Я надеюсь, что получу какие-нибудь указания о том, как поступить мне, чтобы добиться свидания. До сих пор я ничего об этом не знаю и принуждена наконец отвлекать вас от ваших занятий своей просьбой сделать то, что зависит от вас, чтобы мне разрешено было видеться с мужем. Мне неизвестно, в чем обвиняют Николая Гавриловича, но я никак не думаю, чтобы ему было запрещено даже видеться со мной; узнать от меня о своих детях, говорить со мной о наших семейных делах.

Будьте так добры, ваше превосходительство, ежели дело не зависит прямо от вас и если нужно официально выраженное мной желание видеться с Николаем Гавриловичем; передать мою просьбу тем лицам или Комиссии, от которых зависит разрешение вопроса о свидании, и затем известить меня о решении.

Исполнением этой просьбы вы крайне меня обяжете; при той тайне, которая покрывает дело моего мужа, я не знаю даже, к кому обратиться со своими вопросами» (Дело, 282–283). Жена, как и муж, не были искателями покровительства, не знали ходов к высшему начальству, от которого в конечном счете зависела их судьба.

Но хотели защитить свои права, как они их понимали. И 18 февраля Потапов пишет: «Управляющий III отделением собственной его императорского величества канцелярии, от 13 сего февраля за № 469, сообщил комиссии, что содержащийся в Алексеевском равелине отставной титулярный советник Чернышевский в настоящее время здоров и деятельно занимается переводом истории Гервинуса. Положено: отзыв этот приобщить к делу и дозволить Чернышевскому, согласно просьбе его, иметь свидание с его женою, в присутствии членов комиссии» (Дело, 286). Чернышевскому было разрешено первое свидание с женой. Состоялось оно 23 февраля. Вообще-то, только с женой и разрешались свидания. Даже ближайший его родственник А.Н. Пыпин судил о судьбе ЕГЧ по его письмам, да и по слухам.

В одиночке можно было читать, писать, но можно было и бороться, отстаивая свое человеческое достоинство и право на права, можно было противопоставить свою волю произволу начальства. И победить. Не революционером, я бы назвал его первым правозащитником, когда о таком понятии и не думал никто. Необходима не революция, а прогресс, говорил Чернышевский, понимавший прогресс как стремление к возведению человека в человеческий сан. Нечто похожее повторил и Достоевский – о поисках человека в человеке.

Роман и его публикация

Он упомянул в своих письмах коменданту, как бы между прочим, что одновременно с переводами пишет беллетристический рассказ из семейной жизни, не имеющий ничего общего с его делом. Начальство не возражало, первые главы были отправлены на рассмотрение жандармских цензоров. О писании романа он сообщил Александру Пыпину, самому верному и преданному родственнику и другу, ученому-исследователю. Пыпин известил Некрасова, а тот дал извещение о готовящейся публикации романа Чернышевского. 9 февраля вышел в свет первый после восьмимесячного запрета (сдвоенный) номер «Современника» за 1863 г. с объявлением на обложке: «Для “Современника”, между прочим, имеются: “Что делать?” роман Н. Чернышевского (начнётся печатаньем со следующей книжки)». О своей беллетристике НГЧ прежде всего написал Пыпину. Очевидно, он рассказал о письме сестре. И 1 января 1863 г. Евг. Н. Пыпина в своём послании родителям в Саратов пересказала его содержание таким образом: «Письмо опять очень спокойное; он тут и шутит, и толкует о своих делах, и рассказывает, что он делает. Кроме переводов, которых у него много, он ещё пишет повесть и говорит, что она выходит совсем не дурная. Просит нас не пугаться, когда мы увидим его, – потому что он теперь похож на какого-нибудь льва, с рыжейшей бородой и усами, которые оказываются к тому же довольно густыми. Главная его забота – это Ольга Сократовна. Всё пишет, чтобы отсылали ей все деньги, которые у него есть. И повесть вздумал писать затем, чтобы иметь лишние ресурсы. Вот наделает шуму своим появлением эта повесть. Все, конечно, с большим интересом прочтут её»[281]. Некрасов обещал за публикацию «Что делать?» выдать Ольге Сократовне 4 тысячи рублей. Тема денег для О.С. тоже не могла не волновать Чернышевского. И роман был опубликован в майском номере журнала. Но как же роман, который публика прочитала, как революционный, пропустило III отделение? Был и расчет, был и просчет. Как вспоминает заместитель коменданта крепости, из стен Алексеевского равелина «вышел в свет роман Чернышевского “Что делать?”. Я читал его в рукописи и могу удостоверить, что цензура III Отделения в очень немногом исправила его»[282]. Один из цензоров даже счел, что Чернышевский старается очистить нигилизм от цинизма. И еще одно добавление о прохождении рукописи: «Существует свидетельство, согласно которому рукопись “Что делать?” была сопровождена личной разрешительной надписью Потапова, и принадлежит оно В.А. Цеэ, председателю Петербургского цензурного комитета с марта 1862 по май 1863 г. В письме к А.В. Головнину от 9 мая 1882 г. он советовал для убедительности “посмотреть в Архиве цензурного комитета подлинный экземпляр романа «Что делать?», на котором я, – сообщал Цеэ, – собственными глазами прочёл: Печатать дозволяется, Свиты Е<го> И<мператорского> В<еличества> генерал-майор Потапов <…> Вот факт, за верность коего я ручаюсь честью”.