Владимир Кантор – «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского (страница 67)
Власть почти всегда труслива. После убийства Столыпина, значения которого побаивался император Николай II, говоривший, что Столыпин загораживает его, и возвращения ко двору безумного, хитрого в своем безумии Распутина произошла разрушительная революция, уничтожившая империю.
И все же и в жуткой одиночке, отрезанный от мира, имея редкую связь с друзьями, НГЧ продолжал работать. И, поразительное дело, влиять на современников. Хотя не совсем так, как хотел.
Глава 11
Одиночная камера и написание романа. Разрастание мифа
Что можно делать в одиночке?
Что значит одиночка для человека, привыкшего читать и писать в маленькой комнатушке на протяжении многих лет? Как ни страшно сказать – возможность читать и писать без помех. Как написал он жене: «Ведь сидел же я по пяти и шести суток безвыходно в своей комнате, ведь всегда был я дикарём» (XIV, 457).
Одно было ужасно, особенно для человека, привыкшего к атмосфере литературной жизни, – отсутствие контактов. С друзьями и женой. Особенно мучило его запрещение тюремного и жандармского начальства на свидания с женой. Он любил ее и тосковал, конечно. Описывать его камеру не буду, хотя описания сохранились, но версии разные. По одной (это версия сотрудника канцелярии Петропавловской крепости) – это почти гостиничный номер: «Камеры отапливались небольшими голландками из коридора; тепловые же отдушины их были в камерах.
Обстановка номеров состояла: из деревянной зеленой кровати с двумя тюфяками из оленьей шерсти с двумя перовыми подушками, с двумя простынями и байковым одеялом; из деревянного столика с выдвижным ящиком и стула». По другой версии – камеры были холодные, промозглые, плохо проветриваемые и скудно освещенные, холодной и влажной была наружная стена равелина. После того, как НГЧ пробыл в равелине 22 месяца, он всю жизнь страдал от ревматизма и цинги. Добавлю, что «вся обеденная и чайная посуда состояла из литого олова; ножей и вилок не подавалось, ввиду чего хлеб и мясо предварительно разрезывались и разрубались на кухне поваром, причем все кости бывали тщательно изъяты». И наконец, два слова об одежде: «Заключенные были одеваемы во все казенное: в холщовое тонкое белье, носки, туфли и байковый халат: последний без обычных шнуров, которые заменялись короткими, спереди, завязками из той же байки. Вообще, все крючки и пуговицы в белье и одежде были изъяты: вместо них были короткие завязки из той же материи. Головным убором была мягкая русская фуражка. <…> Собственная одежда, белье и все прочее имущество и деньги тотчас же, по прибытии в равелин, отбирались, тщательно осматривались и хранились в цейхгаузе. Описи на все это составлялись тут же, в камере, и подписывались заключенным и смотрителем равелина. Собственные одежда и белье выдавались только на время выхода арестованных на свидание с родственниками в доме крепостного коменданта и следования для допросов в суде». Но читать он мог, а с октября, когда разрешили, то и писать: «Из библиотеки, по желанию, выдавались заключенным книги, все состоявшие из исторических и религиозных на русском, французском и немецком языках. В камерах имелись оловянные чернильницы и гусиные перья, уже очинённые заранее. Арестанты могли просить бумагу писчую и почтовую. Им дозволялось писать сочинения и письма, но все это, прежде отправления по адресу, прочитывалось и цензуровалось в III Отделении Собственной его величества канцелярии. Точно так же заключенные могли получать и письма, предварительно просмотренные в том же III Отделении»[279]. И прочитано и написано им было невероятно много.
Прочитаны книги таких авторов, из бывших у него в равелине, как Диккенс, Жорж Санд, Стерн, Гоголь, Лермонтов, Кольцов, Тютчев, Фет, Беранже, Гейне, Помяловский, Гораций, Овидий, Рейбо, Некрасов, Каррер Белл, Монтень, Флобер, Лесаж, Смоллетт, Фрейтаг, Дарвин, Фохт, Гексли, Лайэль, Оуэн… При этом он продолжал переводы, скажем перевел XV и XVI тома «Всеобщей истории» Шлоссера, 20 листов «Истории XIX века» Гервинуса, а 9 и 24 июля препроводил в «Современник» перевод VII и VIII тт. «Истории Англии» Маколея (91 лист). Начал переводить «Исповедь Руссо…»
Как подсчитал П. Щёголев, за время пребывания в крепости НГЧ написал 205 печатных листов или чуть побольше. На месяц выходило у него писания 11,5 п.л. Работник он был фантастический, но почему вдруг среди научных трудов он выбирает жанр романа? Во-первых, попытки художественных писаний у него были с юности, во-вторых, в данном случае он хотел начать свою Энциклопедию, причем в завлекательной романной форме, как это делали французские просветители. И вот 12 декабря 1862 г. Чернышевский закончил отделку перевода XV и XVI томов «Всеобщей истории» Шлоссера. И после этого он обращается к начальству за разрешением купить и переводить XVII том истории, а заодно сообщал, что «начал писать беллетристический рассказ, содержание которого, конечно, совершенно невинно, – оно взято из семейной жизни и не имеет никакого отношения ни к каким политическим вопросам, но если бы представлялось какое-нибудь возражение против этого занятия беллетристикой, то, конечно, Чернышевский, – писал он о себе в сопроводительной записке от 15 декабря 1862 г., – оставит его». Речь идет здесь о романе «Что делать?», романе, который он начал писать 14 декабря 1862 г. и кончил 4 апреля 1863 г.
Итак, он мог читать и писать. Но даже в одиночке он хотел видеть свою жену. Чувство его оставалось сильным, несмотря на все душевные терзания, которые он перенес из-за вольности ее характера. Надо, конечно, понять причину желания жандармского начальства унизить, причинить боль человеку, которого никак не удавалось обвинить в чем-то серьезном, а уже арестовали, нужно найти оправдание аресту. Эта работа по фабрикации обвинения шла, а пока было нескончаемое раздражение на «ловкого арестанта», не оставившего никаких улик. И уж совсем возмутило жандармского генерала желание узника (четыре месяца сидящего в одиночке, которому при этом так и не сумели предъявить никакого обвинения) увидеться с женой. И на его обращение-просьбу было составлено следующее решение.
11 января 1863 г. генерал Потапов написал коменданту крепости: «Высочайше учрежденная в СПБ следственная комиссия по докладе мною словесной просьбы содержащегося в Алексеевском равелине тит. сов. Чернышевского, чтобы ныне же было дано разрешение на свидание его с женою, приезд которой из Саратова ожидает г. Чернышевский, постановила объявить просителю, что таковое ходатайство еще преждевременно и разрешение не может быть дано ранее полного разъяснения производящегося о нем дела» (
1. Чтобы ему немедленно было разрешено видеться с его женою, постоянно.
2. Чтобы комиссия пригласила его для сообщения ему тех сведений о положении его дела, которые могут быть сообщены без всякого нарушения какой-либо следственной тайны, – именно, в какое приблизительно время дело Чернышевского может быть окончено производством. Чем оно окончится, этого он не спрашивает; это ему известно; но когда оно кончится, – это он желает знать.
Н. Чернышевский.
Чернышевский еще думает, что окончание дела ему известно, ибо обвинить его не в чем, но вот свидание с женой для него – жизненно важно. Странные слова: «он будет знать», что на его желания решили не обращать внимания. Какая-то полуугроза в них слышится. Но какая? Через два дня он снова посылает письмо, чтобы удостовериться, дошло ли письмо: «Чернышевский имеет честь покорнейше просить его превосходительство г-на коменданта известить его, получен ли его превосходительством какой-либо ответ на записку Чернышевского от 22-го числа этого месяца. – Вечер, 24-го января 1863 г.» (
И очевидно следующее письмо от 27 января оказалось решающим, после которого, не объявляя этого никому, он начал бессрочную голодовку. Вот письмо: «Из первых двух строк 4-й страницы письма г-жи Чернышевской от 24 января к ее мужу видно, что г-жа Чернышевская встречала затруднения в получении вида на проживание в Петербурге. Но из этого же письма ее от 24 января можно видеть, что жить ей в Петербурге нужно уж и для одного леченья, не говоря о других причинах. Чернышевский просит его пр-во г. коменданта сделать то, что от него зависит, чтобы избавить больную женщину от полицейских – для чести полиции, Чернышевский предполагает только – недоразумений» (
У нас часто говорят, что Чернышевский провел первую в России политическую голодовку. Но, во-первых, он не считал себя политзаключенным, в его деле была полная неопределенность, во-вторых, он не выдвигал никаких политических требований, более того, он даже не объявил голодовку, просто перестал принимать пищу. С конца января он не ест. Стоит привести воспоминания смотрителя Алексеевского равелина: «Чернышевский был тогда еще сильным и здоровым человеком. И вот этот-то сильный по натуре человек порешил было уморить себя голодом. Это было с ним еще до написания им романа “Что делать?”.