Владимир Кантор – «Срубленное древо жизни». Судьба Николая Чернышевского (страница 69)

Со ссылкой на того же Цеэ близко знавший его Ф. Мейер, редактор петербургской газеты на немецком языке (“St.-Peterburger Zeitung“) писал в воспоминаниях, что роман Чернышевского был пропущен в печать не кем иным, как начальником третьего отделения генералом Потаповым, подпись которого и до сих пор сохраняется на оригинале “Что делать?”»[283]. Возможно, как полагают некоторые исследователи, публикацией романа Потапов хотел уронить Чернышевского (неизвестного как романиста) в глазах публики. Возможно. Возможно и то, что ожидал, не потянутся ли какие ниточки от опубликованного романа к тайным связям Чернышевского. Не будем гадать.

Короче, первые главы романа попадают к Некрасову, человеку, который, строго говоря, дал Чернышевскому состояться как явлению русской культуры. Он, как я уже поминал, дал объявление в журнале о скором появлении на его страницах романа Чернышевского. Пыпин успокаивал родных в Саратове, любивших Чернышевского как родного сына: «”Дело” Николи начинало смущать Пыпиных все более и более. “Слухи, – писал Александр Николаевич, – разноречивы, и трудно сказать, когда все это кончится. Но делом сильно начинает интересоваться общество и, быть может, это послужит к скорейшему его разрешению”, – утешал он сам себя. Сообщал он также, что роман, написанный Николей в последнее время, получен, печататься он будет в мартовской книжке “Современника” и что “такого произведения никто не ожидал от Николи, и роман возбуждает сильное любопытство в публике”»[284].

И далее происходит нечто непонятное. Вроде печать Третьего отделения должна была придать уверенности издателю журнала. Но Некрасов, думаю, был человек весьма осторожный. Не случайны его советы молодым сотрудникам журнала. Антонович с Елисеевым решили посетить Чернышевского перед отправкой того на каторгу. «Когда Некрасов узнал о таком нашем намерении, то стал горячо отговаривать нас, убеждал и советовал, чтобы мы отказались от нашего намерения, не просили бы разрешения на свидание и не пользовались этим разрешением, если бы оно даже было дано. “По искреннему расположению к вам и из желания добра, уверяю вас, – говорил Некрасов, – что это свидание очень понизит ваши курсы в глазах III Отделения”. Слова Некрасова дышали искренностью и убежденьем в полезности его совета»[285]. Это, правда, было после официального осуждения НГЧ. Но тертый ярославский калач мог ожидать какой-либо жандармской провокации в связи с публикацией романа. И он неожиданно теряет рукопись. Эта полудетективная история стоит рассказа.

Начну с объявления в газете «Ведомости С.-Петербургской городской полиции». 1863, № 29, 30, 31: «ПОТЕРЯ РУКОПИСИ. В воскресенье, 3 февраля, во втором часу дня проездом по Большой Конюшенной от гостиницы Демута до угольного дома Капгера, а оттуда чрез Невский проспект, Караванную и Семеновский мост до дома Краевского, на углу Литейной и Бассейной, обронен сверток, в котором находились две прошнурованные по углам рукописи, с заглавием: ЧТО ДЕЛАТЬ. Кто доставит этот сверток в означенный дом Краевского, к Некрасову, тот получит ПЯТЬДЕСЯТ РУБ. СЕР.».

Текст абсолютно запутанный, нужно хорошо знать этот угол Питера, чтобы понять, о каком месте идет речь. Ситуация же разворачивалась следующим образом (по рассказу гражданской жены Некрасова Авдотьи Панаевой).

«Редакция “Современника” в нетерпении ждала рукописи Чернышевского. Наконец, она была получена со множеством печатей, доказывавших ее долгое странствование по разным цензурам.

Некрасов сам повез рукопись в типографию Вульфа, находившуюся недалеко – на Литейной, около Невского. Не прошло четверти часа, как Некрасов вернулся и, войдя ко мне в комнату, поразил меня потерянным выражением своего лица» (курсив везде мой. – В.К.). Что же случилось? И далее из ее рассказа ясно, что потеря рукописи невероятна, что тон Некрасова не очень естественный, что, обронив (?) рукопись, он вовсе не стал ее искать. И если бы не Панаева, то роман бы так и сгиб бы в нетях. Но цитирую:

«Со мной случилось большое несчастье, – сказал он взволнованным голосом, – я обронил рукопись!

Можно было потеряться от такого несчастья, потому что черновой рукописи не имелось. Чернышевский всегда писал начисто, да если бы у него и имелась черновая, то какие продолжительные хлопоты предстояли, чтобы добыть ее!». Этот факт (писание Чернышевским своих текстов начисто) подтверждает и заместитель коменданта крепости.

Итак, рукопись романа в единственном экземпляре, как и все остальные работы Чернышевского. Некрасов это знает. Знает и то, что автор отделен от него тюремными затворами, постоять за свою работу не может. И теряет ее. Причем как!

«Некрасов в отчаянии воскликнул:

– И черт понес меня сегодня выехать в дрожках, а не в карете!.. и сколько лет прежде я на Ваньках возил массу рукописей в разные типографии и никогда листочка не терял (курсив мой. – В.К.), а тут близехонько – не мог довести толстую рукопись!

Некрасов не мог дать себе отчета, в какой момент рукопись упала с его колен».

Повторим: расстояние недалекое, «близехонько», туда-обратно он обернулся меньше чем за четверть часа… Продолжу цитирование:

Дрожки в Питере

«Задумался, смотрю: рукописи нет; я велел кучеру повернуть назад, но на мостовой ее уже не было, точно она провалилась сквозь землю… Что теперь мне делать».

Все дрожки примерно этой конфигурации. Конечно, при езде они «дрожат», потому и дрожки. Но выронить толстую рукопись, лежавшую на коленях?.. В крайнем случае она упала бы на дно дрожек. Если туда и обратно четверть часа, то в одну сторону минут семь. Судя по всему, до типографии он не доехал, повернул назад. В какой момент он расстался с рукописью? Через боковые стенки дрожек она вряд ли бы выпала. Кстати, по одной из версий, нашедший рукопись чиновник увидел ее у стены дома. Вряд ли дрожки ехали вдоль стены.

Забавно в рассказе Некрасова то, что из дрожек он не вышел, искать не стал, посмотрел поверхностно и как бы не увидел. Женщине жалуется и печалится, как мужчина, совершивший неблаговидный поступок, словно хочет защитить себя и оправдаться в глазах любовницы. Но женщина оказалась и разумной, и деятельной, захотела помочь своему любовнику, приняв всерьез его сетования. И она рассказывает:

«Я поторопила Некрасова написать объявление в газеты о потере рукописи и назначить хорошее вознаграждение за ее доставку».

Некрасов отправил объявление всего в одну газету, которую заведомо не читают люди интеллигентные – в «Полицейские ведомости». Не получив сразу ответа, Некрасов начинает громогласно упрекать себя, «зачем он не напечатал объявления во всех газетах». Но не печатает, а отправляется в Английский клуб на обед и игру.

«Некрасов так был взволнован, что не мог обедать, был то мрачен и молчалив, то вдруг начинал говорить о трагической участи рукописи, представляя себе, как какой-нибудь безграмотный мужичок поднял ее и немедленно продал за гривенник в мелочную лавку, где в ее листы завертывают покупателям сальные свечи, селедки, или какая-нибудь кухарка будет растапливать ею плиту и т. п.

На другое утро объявление было напечатано в “Полицейских Ведомостях”, и Некрасов страшно волновался, что никто не является с рукописью в редакцию.

– Значит, погибла она! – говорил он в отчаянии и упрекал себя, зачем он не напечатал объявление во всех газетах и не назначил еще больше вознаграждения.

В этот день, по обыкновению, Некрасов обедал в Английском клубе, потому что там после обеда составлялась особенная партия коммерческой игры, в которой он участвовал. Он хотел остаться дома, но за ним заехал один из партнеров и почти силою увез с собой».

И после его отъезда является по объявлению бедный чиновник, плохо одетый, «с отрепанным портфелем под мышкой». Приход вернул надежду. Кажется, Панаева не меньше, если не больше, самого издателя волновалась о пропаже рукописи. И еще любопытная деталь, у какой стены он нашел рукопись: «Я начала беседовать с чиновником; он сперва конфузился, но потом разговорился и рассказал мне, что поднял рукопись на мостовой, переходя Литейную улицу у Мариинской больницы, и долго стоял, поджидая – не вернется ли кто искать оброненную рукопись».

Но никто не пришел, стало быть, никто и не искал «Я спросила его, почему он раньше не принес рукопись.

– Газеты не получаю-с, со службы хотел зайти просмотреть газеты, да, уходя домой, случайно услышал от своих товарищей объявление о потере рукописи. Я-с прямо и пришел сюда.

Я успела узнать, что у чиновника большая семья: шесть человек детей и старуха-мать, что он лишился казенной службы, вследствие сокращения штатов, и теперь занимается по вольному найму в одном ведомстве за 35 рублей месячного жалованья, и на эти деньги должен содержать всю семью».

Отсюда несложное умозаключение, что чиновник работал по найму в каком-нибудь из полицейских ведомств, ибо где еще на службе читают «Полицейские ведомости».

Чиновник был счастлив, получив деньги, счастлив был и Некрасов.

То ли Господь, то ли полиция подтвердила, что печатать Чернышевского можно и нужно. И Панаева так заключает свои воспоминания об этом эпизоде: «Роман Чернышевского имел огромный успех в публике, а в литературе поднял бесконечную полемику и споры»[286].