Владимир Ильин – Река Межа. Книга первая. Менгир (страница 31)

– Идите за мной, профессор! – сказал он.

Получилось жёстко. Виталий Ремович улыбнулся, покачал головой.

– Что? Что опять не так?! – вспылил Виктор.

Он шагнул к старику – и снова чуть не упал, потому что перед глазами опять всё поплыло. Виктор непроизвольно завёл назад руку с растопыренными пальцами, упёршись ладонью в орнамент на камне, встряхнул головой. Отпустило. Решив больше не делать резких движений, заставив себя успокоиться, он гладил ладонью грубую, холодную поверхность камня и говорил:

– Вы не хотите идти за мной, потому что не верите в реальность перехода. Я понимаю. Вам сейчас, наверное, кажется смешным моё поведение. Древний менгир представляет собою историческую и этническую ценность, бесспорно, конечно, но это же смешно – хороводиться вокруг него, как дикарь! Послушайте, профессор…

Виталий Ремович приблизился к принцу и положил руку ему на плечо.

– Нет, не поэтому, – перебил он Виктора, – вы знаете почему. Я уже говорил вам, принц. Ну, ещё повторю. Я не хочу перехода. Я остаюсь с детьми здесь, на Левом берегу. Вот так.

– Виталий Ремович, вы же разумный человек, вы тоже творец по природе, потому что такими нас всех сотворил Бог. По образу и подобию.

Старик поморщился.

– Да что вы, как мальчик прямо, ещё и Бога сюда приплели.

– Но вы же сами говорили, весь мир сползает вниз по течению, и происходит обесценивание всего, это неизбежный деструктивный процесс здесь, на Левом берегу. Наша общая вина в том, что мы попускаем этому процессу, а может, даже сами создаём такую реальность своими мыслями, намерением, поступками.

– Верно. Почему же вы бежите? Куда? Какой должна быть правильная реальность, и куда вы попадёте с такими сумбурными мыслями и намерениями? Каким будет ваш Переход, где вы окажетесь?

– Я верю в созидание, развитие… Все эти слова какие-то плоские, поэтому кажутся противными. Но неужели сползать в пропасть лучше?

– Вера обманывает наши ожидания. А точнее сказать, мечтания. Было бы лучше сначала придумать лучшую реальность, чтобы точно знать, что делать.

– Мы не успеваем ничего придумать. То, что мы называем реальностью, всегда опережает наши намерения, и становится уже не до жиру, быть бы живу. Слишком мало времени отпущено на жизнь, слишком много боли.

– Дорогой принц, давайте перестанем, наш спор неразрешим, потому что мы оба правы. У вас правда своя, у меня она своя, а истины мы не знаем.

– Сколько вам лет на самом деле?

Виталий Ремович удивлённо поднял брови, но ответил:

– Полных – шестьдесят.

Виктор растратил все свои доводы, он выдохся, хотя и не сдался. Он смотрел, как Виталий Ремович уходит и больше не пытался его остановить. Когда профессор поравнялся с колодцем, Виктор отвернулся и сосредоточился на своих действиях. Не отнимая руки от менгира, он пошёл вместе с изображениями бегущих оленей, обгоняя их, вокруг, вокруг…

Сначала ничего не происходило. Потом принц увидел быстро сгущающийся туман, в котором всё существующее исчезло, и он ощутил себя как бы взвешенным в колыбели посреди белого ничто. Он думал о стоящей на краю соснового бора деревне, в которую попала Анна, чтобы всё повторилось так, как было у неё. Он сознательно продолжал логическую цепочку событий, стараясь не нарушить последовательность и прийти к гармоническому завершению начатой, но упущенной Анной новой петли мира. Он возьмёт свободные концы катастрофически распускающейся петли в свои руки и сам затянет её, когда настанет время. А следующую петлю они уже вместе накинут при переходе. Это будет их мир, и в нём они начнут правильную реальность.

Сквозь редеющие клочья тумана проступили очертания красноватых сосновых стволов. Принц Виктор оторвался от менгира и шагнул на дорогу. Он уже видел деревню на краю бора, по улице, играя, бегали дети. Был вечер, сырой и ветреный. Виктор прошёл всю улицу до конца, ни с кем не вступая в разговор, и дальше, под горку до самой Межи. На берегу лицом к воде неподвижно сидел маленький человечек.

– Ты перевозчик? – спросил Виктор.

Перевозчик не ответил, ведь это было и так понятно. Только плотнее запахнул плед на груди, давая принцу возможность собраться с мыслями, но как назло, тот забыл, о чём хотел спросить. Может, его вопрос наивен и поэтому не обязателен? А что нужно? Постепенно Виктор успокоился. Он присел рядом с перевозчиком, глядя равнодушно в сторону другого берега. Ничего там, за речной дымкой не было видно, да он и не желал ничего увидеть на той стороне, а хотел совсем другого. Ему была нужна ясность здесь, сейчас. Вот вопрос, который беспокоит его с тех самых пор, как только он начал понимать устройство этого мира, ещё тогда, когда его имя было не Виктор, а Роберт: возможно ли выпасть из замкнутого цикла бесконечных смертей и перерождений в мире, который он не любит? «Не любите мiра, ни того, что есть в нём, кто любит мiр, в том нет любви Бога», – предупреждает священное писание, известное всякому благоразумному человеку, в том числе и Виктору, с ранних лет. Вот что не давало ему покоя все дни его жизни – и тогда, и теперь. Но как, как выпасть из гнезда этого деструктивного мира, уничтожающего себя и снова возрождающегося из пепла ничего не помнящим о том, что с ним было? Никуда не сбежишь, пока действует закон реинкарнации, умри хоть на солнце, а родишься опять здесь, на левом берегу Межи.

Перевозчик встаёт и сбрасывает плед на траву. Виктор тоже поднимается, будто во сне, устремляет взгляд туда, куда глядит перевозчик. А он смотрит вдоль берега, на восток. И Виктор видит: закатное багряное солнце заливает своими лучами улицы с детства знакомого города, родной Киткары. Отсюда, где сейчас находится принц, явственно виден западный пригород столицы Первого государства. От удивления он не может промолвить ни слова, лишь смотрит туда жадно, всматривается в детали открывшейся ему картины, скользит взглядом по дороге от западных городских ворот и до места, где он сейчас стоит.

– Что это там? – наконец, спрашивает он.

– Врата ада, – отвечает перевозчик. – Ты родом оттуда и вышел из них.

Шок! То, что услышал принц Виктор, он был, кажется, совсем не готов услышать. Первое королевство является преддверьем ада, подтвердил перевозчик, а Второе королевство – чистилище. И ещё он сказал принцу, будто проходов на Правый берег всего два, называя их тоже вратами. Одни врата основные и постоянные здесь, в чистилище, а другие открываются на короткое время, если бывает нужно, там, на западе, в гигантском распадке между горной системой Карина и более далёкими и очень высокими горными пиками, замыкающими пространство этого мира. За ними никого и – поэтому! – ничего нет. Река Межа там делает изворот.

– Ты узнаешь, что это такое, не сейчас, потом, – сказал перевозчик. – Отпусти свою тень, если хочешь уйти. Хорошенько разберись с ним, Роберт! Или он опять убьёт тебя, и ты родишься вновь.

– О чём… о ком ты говоришь?

– Сотри Вадима в себе, и тогда он тоже оставит тебя в покое. Забудет тебя. Ты уйдёшь на другой берег, а он останется здесь, чтобы взять власть у Ариса, и будет перерождаться снова и снова, пока не возненавидит сансару.

Сердце Виктора бешено колотилось, заставляя часто дышать.

– Я понял, – сказал принц, глядя в прозрачные глаза перевозчика. – Сделаю.

В человеческой природе заложено движение, развитие. Эволюция. Нам необходимо открывать новые горизонты познания мира. Этим качеством характеризуется разум. Я пытался понять, чем разум отличается от неразумия, и кого можно назвать разумным, а кто – просто умное животное? И пришёл к выводу, что разум это инструмент творчества. Кто разумен, тот творит новое. А кто ничего нового не создаёт, тот даже при самом хитроумном устройстве быта не более чем биомеханический робот. Вот муравьи, как сложно они устроены, какие удивительные вещи делают, их общественная жизнь чем не коммунизм? Однако ничего нового к своему строительству они не прибавили – миллионы лет одно и то же. Ни новых орудий труда, ни более совершенных средств производства. Человек это разумное существо, он сам создаёт новые пути своего развития.

Отказываясь от творчества, по религиозным либо политическим причинам, люди сначала начинают бесконечно повторять открытия и ошибки своих предшественников, историю которых они в силу приобретённого равнодушия не помнят. Конечно, они убеждают себя, будто сами придумали что-то новое, поэтому присваивают себе открытия забытых предков. Затем наступает период, когда общество всё целиком сознательно отказывается творить, власть переходит в руки социальных паразитов. А паразит живёт только до тех пор, пока не сожрёт своего донора. Потом он либо погибает, либо вынужден искать другого донора, пока ещё есть те, кто служит пищей для паразитов. А если в мире доминируют паразиты, то этот мир неизбежно погибнет, потому что будет сожран. Человечество сползает в состояние медленного наркотического самоуничтожения, при котором страшные, разрушительные процессы объявляются жизненно необходимыми, а созидательные клеймятся как преступление. Это сползание превращается в систему, любое сопротивление карается законом, придуманным для того только, чтобы оправдать всеобщее безумие. Так разум играет злую шутку с людьми, выбирающими лукавый путь развития, и получившееся общество переворачивается в собственном представлении мира. Зло называется добром, а добро преследуется согласно уголовному кодексу. Чёрное и белое меняются местами, и чем дальше сползают люди в этом самообмане, тем сильнее их стремление к гибели.