Владимир Ильин – Лютоморье (страница 53)

— Так ведь не лес вокруг…

— И человек — не медведь, и город не лес, — подсел я ближе да с удовольствием вдохнул травяной запах от плеча ее.

— И людей ратных у тебя нет, что добивать пойдут, — грустила Вара.

— Есть, конечно. — Целовал я ее плечико. — Только не знают они о том. Ибо не взревел еще медведь.

— Упертый.

— И это тоже. Иначе как бы тебе я понравился?..

— А я, может, еще не знаю, нравишься ты или нет. Был умный, стал дурак… И не целуй меня, разозлил! — Вернула она ткань на плечико обнаженное. — Только попробуй меня плакать заставить! Воскрешу и в огород поставлю, ворон гонять!

— Не беспокойся, Вара. Собираюсь я тебе долго нервы портить: сапоги не так ставить, дышать слишком громко и злить щетиной колкой. — Усмехнулся я. — Мне только работать не мешай. Без тебя портить людей умею. Даже лучше, чем ты лечишь.

— Это еще почему⁈

— А ко мне дважды никто не придет.

— Скоморох, — ругнулась ведьма беззлобно.

Но, как я к новому штурму плечика приступил, уже не препятствовала.

Только застучали в калитку, да так, что прерваться пришлось.

— Возница скучает, — успокоил я Вару, уже и руками охальничая. — Пусть его.

— Пусть ждет, — шептала ведьма, ласке отдаваясь.

Да не унимались у калитки, аж злость взяла. А там дверью в сенях хлопнули, и Лала заполошно крикнула:

— Княжич! Там гости на дорогих конях да телегах всю улицу заняли, видеть тебя желают!

— Приехали, — побледнела Вара, да принялась из рук выпутываться.

Да куда там.

— Скажи им, пусть ждут. У княжича А-Шеваза дело важное! — Отозвался я, забирая Вару на руки, да по известной дороге понес.

— Так и сказать?.. А ежели спросят, какое? — Растерянно уточнила Лала, с другими княжичами да боярами говорить не привыкшая.

— Букву «У» учим!

Глава 20

Не люблю долгих проводов, а все одно задержаться пришлось. Сначала Вара едва ли одетая по терему бегала, в дорогу снадобья собирала — пересчитать их, так на войну малую хватит.

Думал, хоть потом постесняется, в постели останется — ан-нет, чуть на улицу такая не выбежала, еле удержал.

Потом Лала захотела лично одевать, но тут я не препятствовал — одну руку подвязать под одеждой требовалось, а это с чужой помощью сподручнее. Пока готовилась, часть зелий я выложил — ни к чему мне видеть в ночи да под водой дышать. Вот боль убрать, рану затворить — эти выпил я одно за другим, ибо до следующего рассвета в них сила. А там Лалу с ее заботой остановил, да для начала в обычную рубаху руки свои вдел — и только потом поверх княжескую разрешил надевать.

Та удивилась, отчего так кутаюсь, но слова не сказала. Хотя переживала, конечно — руки подрагивали.

— Лала, — смотрел я, как начала та подвязывать мне руку знакомой лентой, золотом шитой, за золото купленной. — Такой красоты под кафтаном никто и не увидит, себе оставь.

— А я тебе ее сразу брала, — шепнула она. — На удачу заговорена! Потому цены немалой. А что пестрая — так никто не увидит, верно княжич говорит.

К себе привлек, да поцеловал молча.

— Ты, княжич, главное, вернись целым. Не изучили мы еще многого — по городу хожу, не все прочесть могу…

— Вернусь. — И обещание еще одним поцелуем подтвердил.

А там и наставлять принялся:

— Зелья видишь на краю стола? Как уйду — проследи, чтобы Вара выпила и сама прими. И ежели придет кто — никому не открывай. Даже если крикнут, что меня раненного привезли.

— Как можно не открыть⁈

— А вот так. Сам огородами доберусь, случись что. Али отлежусь где. Вару я тоже предупредил — рядом с ней будь, авось на двоих глупостей в два раза меньше сделаете…

— Не ругайся, княжич, все исполним.

Тайник в зубе проверил — зелье в нем было, травником Витом сваренное. Варино я уже второй день как далеко убрал.

С приворотом оно, конечно, для силы княжьей лучше — но и так хорошо. А разум мне ясный нужен. Ясный да злой, чтобы все успеть, нигде не испугаться…

— Лала.

— Ау? — Смотрела на меня, да прижалась, будто снова целовать буду.

— Разреши шалость сотворить незлую. Нужно мне так.

Та глянула, не понимая. Но не препятствовала, как вернулся я с улицы с землицей, да на лицо ей намазал, щеку испачкав. Да пыль поднял с пола и ею лицо с закрытыми глазами присыпал.

— Глаза не открывай, — шепнул я блекло, в руках ее голову держа.

И смотрел я на лицо серое перед собой, мертвое, с земли поднятое. И другое лицо в нем видел.

Кричало сердце, да ни слова не вымолвил. Только там, на границе северной Острова, от бешенства бессильного в четыре глотки выли да лапами стылую землю в сгоревшем доме взрывали те, кто чувствовать природой своей не должны.

— Спасибо, Лала. Умойся, чего такую красоту портить, — мягко поблагодарил я, бережно лицо отпуская.

Целовать хотел — да не смог.

Ни слова не сказала — умылась да одеться помогла. Только смотрела испуганно.

— Княжич… — Как завершили, обратилась.

— Да, Лала? — Поселилась на лице моем улыбка — и не добрая, и не злая.

Так на загонную охоту смотрят — перехватит ли собака подранка? Так следят, чтобы холопа в смерть не запороли — ибо руки рабочие на поле нужны.

— Ты уж другим вернись, прежним.

— Говоришь много. Кинжал подай.

И кинжал тот на поясе появился — под правую перевязанную руку, чтобы безобидным показался. Шубу накинули — да пошел я.

Ухо увязался было — он, как цепь порвал, все время норовил к ноге прижаться. Но сейчас будто учуял что — и ухи с хвостом поджав, к Лале ушел.

Калитку я открыл — а там и без меня весело. Шест с алым лоскутом ткани высокий посередь улицы выставили — несется всадник, саблей играя — и как равняется с шестом, в стремена встает да рассечь платок пытается. А тот, уже не раз усеченный кем-то, уже не так легко и дается. Смехом да подбадриванием всякую попытку остальные конные встречают, да в новый заход встают.

На одной из телег мужичок лицом красный из мехов гармошки звук переливчатый достает, сердцу приятный — не поет, но свистом себе подпевает. На другой телеге три девки плясовую топчут да платками алыми над головой машут — а когда какому всаднику удается лоскут с шеста обрезать, тот скачет к ним, да к устам одной из красавиц приникает. А от невезучих да неловких — те девки спиной воротятся. Что не каждому из них нравится — ибо свистит кнут порой над головой их, приседают испуганно под хохот мужской.

Пятеро всадников всего — а шум такой, будто скоморохи поселились.

Поодаль, у чужих ворот, возница Нив на все это смотрит — и злиться на него не получается, ибо вид у него невеселый. Шапка — та о двух частей теперь, и держится кое-как на общей завязке поверх. Убрать бы такое позорище, а все одно — холодно, нельзя без шапки. Ну хоть до смерти не обидели, нетерпение на слуге вымещая — и то хорошо. Да и лицо не бито, что тоже бывает.

Один всадник наособицу стоит — я его и не сразу приметил, напротив солнца стоял. Шестым в этой братии был — он меня и углядел раньше всех, да коня вороного под собой ко мне повел. А там спешился шагов за двадцать, да кланялся уважительно, громовым голосом и веселье перекрыв.

— Здрав будь, княжич А-Шеваз! Позволь передать тебе привет от княжича А-Таира да приглашение сердечное с ним за один стол сесть. — Кланялся он легонько.

Прекратилась возня шумная, выстроились конные рядком, да девки присмирели — в телегу под мех уселись. Только гармошка играть продолжила — да и то кто-то подзатыльника мужичку выдал, и тишина вернулась.

— А ты кто таков? — Смотрел я на человека сорока лет на вид, хитрована, судя по глазам честным, да вояки неплохого — запястья на правой руке силой налиты, что опыт игры с железом острым выдает. Одет он был ярко и дорого — в алое, да с золотым шитьем, такое и князю одеть можно. Но шапку с подбивкой меховой носил лихо — к затылку ближе. Серьезности в нем не было, зато желание в веселье закрутиться — как воды в реке. Но в разговоре веско слова выговаривал — ибо за господина пришел говорить да приглашать.

— Звать меня Чев, княжич. При дворе А-Таира состою конюшим. — Поклонился тот уже за себя да куда глубже.