Владимир Ильин – Лютоморье (страница 38)

— Нет! — Подскочила та уже испуганно.

— У иных дел не бывает прощения. Не бывает так, что повинишься, да простят — но о том не думаешь, когда больно тебе сделали. А потом — поздно уже.

— Никогда не стану такого делать, княжич!

— Но ведь больно тебе?..

— Так всем больно будет…

— Про то злые люди и знают. Но не знают, что ежели уверена ты, что не брошу все равно — иначе станешь делать. Знаешь, как?

— Как, княжич?.. — Шепнула Лала.

— Со всем согласишься, кто к тебе придет да посулами сладкими уговаривать станет. Не перебивай! Да ко мне придешь тут же и все расскажешь. А там я решу, что со злым человеком делать.

— Все запомню! Не подведу и не предам! — Шмыгнула та, слезу что ли пустив.

— При мне хитрой надо быть. Хитрой да верной. Или не быть вовсе.

— Все сделаю! Только не прогони…

— Если так — то не стану. Отчего умную да красивую от себя гнать? Беречь ее буду. А чтобы не думали, что ценность она мне — иногда и бранить стану, и девок других брать.

Зашумели дыханием громким, да не сказали ничего. Хотя кобелем звать да распутником, что повод себе ищет — хотелось, наверное.

— Или хочешь быть разбойниками похищенной?.. Чтобы выкуп с меня требовать стали?..

— Не хочу… — Буркнула та. — Эх, что же мне в самом деле барыней не родиться… За что мне это все…

— Так барыней еще хуже будет. Под венец без любви идти. Знать, что муж девкам дворовым юбки задирает — и виду не подавать. Знать, зачем в бани ходит с другими боярами, да пальцы о прялку колоть, дожидаясь. И чужие взгляды не замечать скабрезные, и себя блюсти да дом держать, да все одно — на луну выть тихонечко.

— Но не все ведь бояре такие!

— А тебе почему повезти должно?..

— Но с тобой же повезло… — Приникла Лала ко мне, да носиком о плечо потерлась. — Только ты бы мне словами все обсказал — я и бы и так поняла.

— Такое прочувствовать надо. На словах никак нельзя. Горе — оно разум топит. Сейчас запомнишь — потом выплыть сможешь да вспомнишь, что делать надо. И меня не погубишь, и себя не проклянешь.

— А все одно — дурную девку ты взял… Ногти нестрижены, всю спину тебе расцарапала, зараза.

— Так пойди и приведи хорошую. — В серой темени посмотрел я в глаза ее.

Непонимание увидел, а потом обиду.

— А говоришь — поняла. — Покачал я головой.

— Нет! Поняла. — Кивнула Лала решительно, да с постели поднялась. — Сейчас сама тебе выберу, княжич.

— Шубу накинь мою. Монета, ежели что, в кармане есть, — смотрел, как босая та по доскам идет. — И далеко не уходи — а то и впрямь такую красоту у меня украдут.

Все-таки окно стеклянное да при луне полной — все одно лучше, чем светляк. Да тот и погас давно.

— А половые на каждом этаже неотлучно стоят. Я только из двери выгляну, — платком волосы подвязав, в шубейке Лала из двери высунулась да знак кому-то дала подойти.

А там шептались они — я прислушиваться не стал. Но иные слова все одно приметил — у меня их Лала подслушала да с моим же напором служке высказывала. Тот вроде и отнекивался, да потом, как звон монеты услышал — умчался.

Лала же довольная вернулась и под одеяло юркнула.

— Это что же ты ему заказала такого? — Полюбопытствовал я.

— Сказала — княжич барыню хочет.

— Ты это… — Забеспокоился я.

Служка ж согласился!

— Да уж где им взять барыню, княжич?.. Причешут, постригут да в платье красивое нарядят.

Сомнения я в том имел — где ж им взять-то такое? Да все одно — приведут одетой, а там и раздевать тут же. Но промолчал — старалась же.

А как служка с новым светляком вернулся, да дверь открытую оставив, исчез — сначала даже не понял ничего. Потом уже и возмутиться хотел да Лале рассказать, какие бывают мошенники среди половых — но не успел.

Ибо вступила в покои дева, ликом прекрасна да поступью — что лебедь на спокойной воде плывет. В платье, серебром да золотом шитом. Да вместо платка — ободок с каменьем, что золотые волосы держит, а те — в косу перевиты до пояса.

— Здоровья, будь княжич, — поклонилась она скромно, да руки у пояса сложила. — Из рода А-Ветта я, да обеднел мой род и ворогами из красной книги исключен. Теперь просто Нилой меня звать. — Прикусила она губку алую, да лукаво посмотрела. — Ты уж не обидь меня.

— Уважила, — ошарашенно посмотрел я на Лалу.

— А то ж, — зарделась она.

Да все одно — с ревностью глянула на деву.

— Знаешь, что тебя возвысит над любой другой? И помнить тебе это надобно всегда? — Шепнул я Лале на ушко. — Дабы смотрела ты на них всегда сверху вниз, какими бы те не были?..

— Что?

— За тебя я убью, на кого покажешь. А остальные — служки, пройду да забуду.

Может, Лала хотела услышать, что она-то всех все равно красивей… Но после сказанного тоже разочарованной не осталась — даже на ту «барыню» иначе смотреть стала.

Нет, ну с такой и «Ш» изучить можно…

Глава 14

Никогда не любил большой глубины под ногами. Мало чести — потонуть под тяжестью доспеха. А ежели скинуть успеешь — все одно на берег выберешься нищим.

Вода у борта парома, что от берега на Остров вел, была черной, тяжелой — своя в ней сила ощущалась. Для чужих — недобрая, для Островных же жильцов — напротив, защитница. Я все никак не мог разобрать — какая мне она. И вроде дом уже там имею — купец Сав отписал, хоть и с большой неохотой — и торговцев смертью найти я помог. А в черную глубину смотрю — и все одно чую, что пока кровь не пролью, чужую али свою, то утянет меня на дно даже без доспеха. А так, глядишь, течением к Острову толкнуть поможет, ежели паром перевернется.

Качает два ряда бревен под ногами, волна вниз сносит — да веревки толстые, что от берегов к парому идут, не дают, хоть и трещат так, что и крепкий человек от того звука бледнеет. Тянет река, буруны белые закручивая, водой высоко плескает. Обслуга паромная, что рули под течение ставит — и та ругается молча, чтобы глубину черную не обидеть.

Жмутся друг к другу люди, да мамки детишек крепко к себе сжимают. Нет отдельного парома для благородных — всем одинаково страшно. Все везут на Остров по мешку камня да землицы — и дар Острову у них один и тот же. Потому и равны будут по закону. Но по деньгам и власти — мало что поменяется, хотя в иное верить никто не мешает. Вон, мужик из мастеровых, от хмельного красный, меня не боялся разглядывать да невеликую бородку задирать. Добрался, значит, до места, где барин высечь за взгляд кривой не может приказать — и рад. Жена его четверых детишек у себя пыталась удержать — тем все интересно, особливо как вода под паромом пенится. Да как увидела, что муж на меня пялится — локтем ему под дыхание выдала да за бороду в сторону отвернула, а мне поклон поясной отвесила. Ну, может, ее стараниями и удержатся… Я кивнул коротко, извинения принимая — и успокоилась та. Зато дочку мелкую из виду упустила — та, отчего-то кивок мой благосклонностью посчитав, от мамки отшагнула и на Лалу принялась смотреть с восхищением, рот округлив.

Было на что смотреть — я Лале шитое ей платье разрешил носить да шубку прикупил, чтобы на речном ветру не мерзла. Добрый вышел наряд, хоть и приметный. Но я так помыслил — ежели княжич А-Шеваз скоро пропадет, а на месте его скромный охотник Вер объявится, которого с ним никак не сравнить — то и Лале в барыню рядиться можно, чтобы потом в тихой домовой служке никто не признал. А схожесть — та у многих есть. Да и уважаемый Рэм бумагой помог — так что Лала по ней и в самом деле дочкой барину Зеру теперь приходится.

Ну а колдун Зер все одно подарком Рэму ушел. Я, правда, миг, когда крышка поднялась да двое друг друга узнать могли — не застал, о чем жалел изрядно. Но, думаю, удивление Зер немалое испытал. А сколько еще всего испытать ему придется — ух… За каждую жизнь загубленную спросят с него сторицей. Есть такая надежда — ибо уважаемый Рэм, как про подарок узнал, весь извелся, все бумаги мне подписал, на все просьбы добро дал, да убежал. Мне только сказал, что делать дальше — но то времени много и не заняло. А что сам не успел — то Вара скажет. К ней мне ехать надо сразу — ибо калечному княжичу А-Шевазу это первое на Острове дело, для того ведь и приехал якобы. Да и в первый день не будет за мной большого пригляда — он, этот пригляд, я сам вызвать буду должен вскорости.

— Какая ты красивая, барыня! — Охнула девочка, ряженная в серую телогрейку, для нее большеватую, да покачнулась, когда река слабину у веревок выбрала обманным спокойствием и снова течением дернула.

Если бы Лала не придержала — могла бы и упасть, наверное.

— Соя! — Вскинулась мамка, да рядом с девочкой на колени упала и виновато на Лалу снизу вверх посмотрела. — Извини, барыня, недосмотрела я.

— Все хорошо, — улыбнулась Лала мягко, да девочку поверх платка простенького погладила. — На тебе, Соя, на сладости. — Блеснула серебрушка в руке девичьей да в детскую ладошку передала, тут же крепко сжатую.

— Ох, спасибо! Балуете, барыня! — Заулыбалась мамка. — Все, барыне кланяйся да не мешай! — Потянула она дочь за собой.

— И не мешаю я… — Вздохнула Соя да, поклонившись, отошла.

К семье, что, ежели бы старшая женщина не опекала, точно бы ополовинилась, не доплыв.

А там, понятно, мамка принялась монетку у дочки забирать — мелкая поупрямилась и побубнила обиженно, что ей это барыня дарила — но все одно вздохнула да отдала.

Ценность-то немалая — какие тут сладости. Можно недельку скромно жить, а там в найм или служение к кому пойти.